Исторически так сложилось, что у истоков военно-химического дела в Советском Союзе стояла дореволюционная научно-техническая интеллигенция, а её безусловным лидером был великий химик В.Н. Ипатьев. Именно интеллект этого гражданского слоя был использован Красной Армией на первых порах для формулирования основных задач и поисков первых и самых трудных решений.
В начале 1920-х гг. было создано множество химических, токсикологических и иных лабораторий в Москве и Петрограде. Постепенно некоторые из них были объединены в специализированные учреждения: Институт химической обороны (позднее переименованный в Научно-исследовательский химический институт) и Государственный научно-исследовательский институт органической химии и технологии. Одно из первых обсуждений по вопросам химической войны состоялось на втором заседании «Постоянного совещания по химическим средствам борьбы» 11 декабря 1922 г. В этот день академик В.Н. Ипатьев доложил о переговорах по привлечению петроградских ученых и исследователей из других научных центров к работам по отравляющим веществам. В Казани в это время работал основатель химии фосфорорганических соединений А.Е. Арбузов, который добился наиболее впечатляющих результатов в этом направлении.
Еще в 1906 г. А.Е. Арбузов синтезировал фосфаты и фосфонаты, которые оказались предшественниками мощных ингибиторов ферментативных систем животных и человека. На V Менделеевском съезде в Казани в июне 1928 г. было принято решение об открытии при Казанском университете научно-исследовательского химического института имени А.М. Бутлерова (или НИХИ им. А.М. Бутлерова). Открытие состоялось через год. Институт возглавил А.Е. Арбузов. В НИХИ им. А.М. Бутлерова темы научных работ были различны, в том числе одна из них касалась и отравляющих веществ.
В период между Первой и Второй мировыми войнами шло наращивание химического вооружения, которое происходило с участием Германии. В феврале 1921 г. В.И. Ленин одобрил тайное соглашение о «восстановлении немецкой военной промышленности». Нарком иностранных дел Георгий Васильевич Чичерин отправился в городок Рапалло, где 16 апреля 1922 г/ заключил с министром иностранных дел Германии Вальтером Ратенау договор о восстановлении дипломатических отношений. Договор был заключен о сотрудничестве в трех направлениях: химия, авиация, танки. Это было время НЭПа и заголовки газет того времени пестрят такими объявлениями: «Русско-германское общество воздушных сообщений «Дерулюфт», «Воздушная линия Москва-Кенигсберг обслуживается самолетами «Фоккер-Ф-3» с закрытыми шестиместными пассажирскими каютами. Прибытие в Кенигсберг к отходу берлинского экспресса».
В 1926 г. в Москве (в Кузьминках) были проведены первые опыты по применению химоружия авиацией, в следующем году в Оренбурге, а ещё через год в Шиханах (на Волге). Таким образом, искусство химической войны СССР постигал с помощью специалистов из Германии. С 1923 по 1927 гг. на деньги Германии в Чапаевске был построен химический завод химоружия, в котором должны были выпускаться для немцев иприт и фосген. Именно специалисты из Германии приезжали на химические заводы СССР и учили искусству химической войны.
Когда к власти в Германии пришёл Гитлер, военно-химическое дело в СССР было уже полностью поставлено на рельсы, и Советский Союз был хорошо подготовлен к ведению такого рода войн.
Во время Второй мировой войны военно-исследовательские центры Германии, Англии, США и Японии продолжали интенсивно работать над созданием высокотоксичных отравляющих веществ. В Германии после табуна и зарина в 1944 г. был синтезирован зоман – самое токсичное отравляющее вещество. Англичане повторили синтез табуна и зарина, раскрыли механизм действия ФОВ (фосфорорганические отравляющие вещества) и на этой основе дали теоретическое объяснение новым путям создания отравляющих веществ. Подобные работы англичан во время войны носили секретный характер. В СССР с начала ведения войны все институты Академии наук были эвакуированы в тыловые города страны. Местом пребывания академических институтов химического профиля стала Казань, имевшая в этой области солидную базу. Руководил работами по эвакуации в Казань вице-президент АН СССР академик Отто Юльевич Шмидт, а размещением эвакуированных занимался А.Е. Арбузов.
В мае 1942 г. в Свердловске состоялось общее собрание АН СССР, где были избраны пять новых академиков, в том числе и А.Е. Арбузов, он получил множество поздравлений от коллег из разных городов. Сам виновник торжества в этот период напряжено работал, и к нему обращались за помощью представители других наук, поскольку знали его как великолепного синтетика (химики, получающие химические соединений химическими и физическими методами). Так, в марте 1943 г. виднейший советский физик оптик С.И. Вавилов писал Арбузову: «Глубокоуважаемый Александр Ермингельдович! Обращаюсь к вам с большой просьбой – изготовить в Вашей лаборатории 15 г. 3,6-диаминфталимида. Оказалось, что этот препарат, полученный от Вас, обладает ценными свойствами в отношении флуоресценции и абсорбции и сейчас применяется нами для одной важной детали, для изготовления нового прибора, поступающего на фронт. Прилагаю официальную бумагу и буду признателен, если Вы найдете возможным сделать препарат поскорее…»
В короткий срок Арбузов изготовил и передал Вавилову требуемый препарат. Позднее, вспоминая об этом случае, А.Е. Арбузов в одном из выступлений перед своими избирателями в Верховный Совет СССР сказал: «В то время я не имел представления для какой цели понадобился этот редкий препарат (3,6-диаминофталимид) С.И. Вавилову, и только значительно позднее я узнал, что изготовленное мной количество препарата было достаточно для снабжения оптики танковых частей нашей армии, отправляемых на фронт, и имело важное значение для обнаружения на далеком расстоянии танковых частей врага».
О том, что было сделано Арбузовым в годы войны говорят отчеты в отделении химических наук. В 1943 г. «лично разработал и усовершенствовал метод получения дипиридила. Руководил группой научных работников по разработке некоторых вопросов секретного характера». Так что же это были за вопросы? Часть открытых в наше время архивов даёт об этом представление. После прибытия в годы войны ИОХ АН СССР началась совместная работа казанских химиков с московскими коллегами – академиком А.Н. Несмеяновым и его учеником М.И. Кабачником. Обе группы располагались в здании химической и физической лабораторий.
Академик А.Е. Арбузов писал: «… на совместном совещании группы работников Академии наук (присутствовали от Академии наук А.Н. Несмеянов и старший научный сотрудник М.И. Кабачник) и работники группы, руководимой мною (присутствовали А.Е. Арбузов, профессор Г.Х. Камай и доцент А.И. Разумов) мы осведомили друг друга о предполагаемой дальнейшей работе». Таким образом, было заключено товарищеское соглашение.
Приоритет в синтезе зарина в СССР принадлежал ученым из Казани – А.Е. Арбузову, Г.Х. Камаю и А.И. Разумову, которые получили его в конце 1943 г. и сдали новое отравляющее вещество на токсикологические испытания. Распространение информации было неизбежным. И лишь в декабре 1944 г. отчет о синтезе того же самого вещества (№ 106 «молит») появился у их гостя из Москвы – М.И. Кабачника.
О токсичности созданного нового отравляющего вещества академик А.Е. Арбузов и его коллеги извещены не были. М.И. Кабачников по представлению академика А.Н. Несмеянова получил Сталинскую премия І степени за создание новейшего высокотоксичного ФОВ — зарина («молита»). В 1943 г. А.Е. Арбузову была присуждена Сталинская премия ІІ степени — «За многолетние выдающиеся работы в области науки и техники».
Работы по химии отравляющих веществ, в особенности психотропного действия, продолжались в АН СССР и после войны. В 1959 г. в СССР возникло производство зарина, в 1965 г. – зомана, в 1972 г. – Ви-газа. Исследования велись как в АН СССР, так и в академиях союзных республик.
В заключении следует отметить, что запрещение такого вида вооружения как химическое в мире является первостепенной задачей для всех стран. В 1993 г. Россия подписала конвенцию о нераспространении и сокращении химических видов вооружения, но до сих пор в разных местах земного шара появляется информация об использовании одного из самых страшных видов оружия. (Все используемые материалы находятся в открытом доступе).
Автор: Алтынова Л.И.
«Если бы Зинин не сделал ничего более, кроме превращения нитробензола в анилин, то и тогда его имя осталось бы записанным золотыми буквами в историю химии»
Эту цитату известного немецкого химика Августа Гофмана знает каждый, кто знаком с историей Казанской химической школы. В 1842 г. профессор Казанского университета Николай Николаевич Зинин синтезировал анилин, что послужило основой для создания новой отрасли химической промышленности – анилинокрасочной.
30 лет спустя в 1876 г. в Соединенных штатах в университете Нью-Йорка было основано и учреждено Конгрессом США Американское химическое общество с целью популяризации и продвижения химической науки на благо Земли и людей.
В 2013 г. Общество насчитывало уже более 150 тысяч членов по всему миру. В числе его важнейших задач – увековечивание великих химических открытий. В этом же году Общество присудило Казанскому университету памятную награду «Citation for chemical breakthrough» (Награда за прорыв в химии) – в память об открытии совершенном Николаем Зининым.
Награда представляет собой мемориальную доску, на которой изображен титульный лист статьи Зинина о проведенном им синтезе, напечатанной в «Научном вестнике Императорской Санкт-Петербургской академии наук» на немецком языке. На французском языке название журнала и заголовок статьи. Члены общества повторили её до мельчайших деталей. В левом верхнем углу – эмблема Отдела истории химии с ретортой. В правом – герб Американского химического общества с изображением птицы Феникс в языках пламени и калиаппарата – лабораторного устройства для анализа углерода.
Подарок был вручен ректору Казанского федерального университета Ильшату Гафурову представителем Общества профессором Дэвидом Льюисом 10 октября 2014 г. на XXVI Международной Чугаевской конференции по координационной химии, которая проходила в Казанском университете.
Автор: Казаков А.И.
Мещанин из крестьян Н.Н. Шипов в своих мемуарах вспоминал, что приказчик на Сахарном заводе в Курске получал как раз 300 рублей в год. А приказчик – это доверенное лицо владельца предприятия, торговый представитель, ведущий дела, менеджер и бухгалтер в одном лице. Дополним, для лучшего понимания: длительная поездка в поезде или на пароходе стоила 5-10 рублей, снять комнату в трактире на ночь можно было за 20 копеек, а пообедать и того дешевле (7-11 копеек в самой скромной кухмистерской). О питании студентов мы уже подробно писали в одной из предыдущих статей.
Итак, стипендия в 300 рублей в год – это хорошие деньги. Часть года ученики проводили на каникулах в родительском доме, во время учебы подрабатывали репетиторами, что приносило ещё 5-20 рублей в месяц. Студент Казанского императорского университета П.Д. Боборыкин писал, что в 1850-е гг. ему хватало 20 рублей в месяц (это не считая аренды жилья и жалования слуги).
Вот только стипендии получали далеко не все, их легко можно было потерять, к тому же они накладывали серьёзные обязательства перед государством, университетом и благодетелем. А студенческий инспектор вдвойне следил за каждым шагом учеников-стипендиатов.
Так, государственные стипендии выдавались различными министерствами: Народного просвещения, Внутренних дел или царской администрацией отдельных регионов. Соответственно, получить «стипендию из сумм Государственного Казначейства Астраханской губернии» в 266 рублей могли только уроженцы этой губернии. А стипендию «из медицинских сумм Министерства внутренних дел» – только медики.
6 сентября 1962 г. в честь тысячелетия России была учреждена «Стипендия святых Кирилла и Мефодия» для студентов историко-филологического факультета, преимущественно, занимающихся славянскими наречиями. Каждый год из их числа выбирали 4-х студентов, каждый из которых получал по 300 рублей.
Плюс государственных стипендий – их было относительно много. Стипендию Министерства Народного просвещения в обязательном порядке выдавали 40 студентам. Государственное казначейство Восточной и Западной Сибири выделяло целых 20 стипендий по 300 рублей.
Конечно, студент-стипендиат должен был хорошо учиться и сдавать экзамены не ниже, чем на «четверки». Некоторые стипендии требовали отличной оценки по профильными предметам, некоторые допускали «тройки» по второстепенным дисциплинам.
Но главное, после окончания обучения стипендиат должен был отработать на казенной службе. Так, за стипендию Министерства Народного просвещения выпускник обязан был шесть лет работать на должности, которую ему укажут или же вернуть всю сумму за четыре года учёбы, т.е. 1200 рублей. За стипендию из Оренбургской казны предстояло отслужить не меньше шести лет, а за стипендию от Горного ведомства – десять лет.
Самая большая стипендия в Казанском университете – 600 рублей была государственной. Её получили только четыре человека, которые уже закончили обучение и остались для «подготовки к профессорскому званию». Так что её нельзя назвать именно студенческой стипендией. Люди, которые получали её, уже работали на кафедре и проводили занятия.
Гораздо более желанными для студентов были частные стипендии, которые формировались с пожертвований и завещаний неравнодушных горожан. Их не нужно было отрабатывать на казенной должности. Вот несколько примечательных частных стипендий:
Самая большая – «Стипендия имени покойного профессора Аристова»
23 февраля 1876 г. ученики и почитатели анатома Е.Ф. Аристова собрали 9250 рублей. Из этой суммы выплачивалась рекордная для университета стипендия в 465 рублей 66 копеек, одному выбранному ученику медицинского факультета. Стипендия была значительно больше средней заработной платы по стране.
Сравниться с ней могла только стипендия от Астраханского казачьего войска в 420 рублей и «Стипендия Императора Александра II» в 400 р. Но последняя полагалась только одаренным выпускникам Астраханской гимназии.
Самая маленькая – «Стипендия бывшего профессора Санкт-Петербургского университета М.Я. Киттары»
Химик, профессор Модест Яковлевич Киттары работал в Казанском, Московском университетах. Коллеги и друзья ученого собрали небольшой капитал в 700 рублей, чтобы сохранить в памяти молодого поколения его имя. Стипендия в 35 рублей вручалась всему одному студенту. При этом не было ограничений по происхождению или кафедре. Вероятно, автор отчёта 1890 г. ошибся в названии этой стипендии, т.к. Модест Яковлевич в Санкт-Петербурге жил, но не преподавал.
Так же скромную стипендию в 74 рубля мог получить один студент-юрист от управляющего и чинов почтового ведомства, если он согласится впоследствии три года отработать на указанной ему должности.
Самая трогательная – «Потомственного почетного гражданина Журавлева в память покойной супруги Ольги Васильевны Журавлевой»
Стипендию учредил Иван Николаевич Журавлёв – купец I гильдии, в доме которого сегодня располагается ТЮЗ г. Казани. Известный благотворитель, он открыл первую в городе бесплатную ночлежку для бездомных. А после смерти супруги – учредил стипендию в 200 рублей, для одного из студентов медицинского факультета университета.
Самая странная (на первый взгляд) – «Державинские пансионеры»
Стипендию учредила вдова поэта Г.Р.Державина, выпускника Казанской мужской гимназии. Все другие стипендии выплачивались выходцам из крестьян, семинаристам и неимущим гимназистам, но эта предназначалась только для дворян. Она составляла 300 рублей в год. А получали её не самые умные юноши из благородных семей, а самые неимущие (четверо из университета). Дело в том, что во второй половине XIX в. далеко не все дворяне были богаты. Многие едва сводили концы с концами. Хотя картина и правда необычная: потомок благородной фамилии выживает на ту же стипендию, что и подающий надежды крестьянский сын.
Стипендии в XIX в. – это не просто поощрение, не что-то само собой разумеющееся. Меньше трёх сотен студентов могли похвастаться такой наградой. За стипендии приходилось бороться и брать большую ответственность. А ещё стипендии – это целая страница в истории благотворительности, когда неравнодушные жители империи давали молодежи шанс выбиться в люди.
Автор статьи Иван Ротов
Ежедневно сотрудники Музея истории Казанского университета атрибутируют, оцифровывают и ставят на учет множество материалов об открытиях, научных достижениях, жизни студентов, профессоров и сотрудников Казанского университета. И каждая фотография, вещь или документ рассказывают маленькую историю о человеке или событии. Сотрудники музея, как настоящие детективы, объединяют множество маленьких кусочков информации, складывая из мозаики цельную картину. Сегодня в нашей заметке мы расскажем вам о Матвее Ивановиче Мениченко – главном дворнике Казанского университета, который в июле 1941 г. отправился защищать свою Родину, постаравшись воссоздать его историю по материалам фондов Музея истории.
Основную информацию о Матвее Ивановиче мы можем подчерпнуть из его анкеты сотрудника Казанского университета. Родился он в 1898 г. в селе Великомихайловка Днепропетровской области. Число и месяц рождения в анкете не записаны. Свою национальность Матвей Иванович указал как «украинец, а в графе «социальное происхождение» написал «средняк». Что же это может значить? В Советской России социальное происхождение играло огромное роль и делилось на четкие категории. Мы точно можем сказать, что Матвей Иванович не был рабочего, мещанского или дворянского происхождение, поэтому взглянем на самую большую категорию – крестьянство. В Российской империи крестьянство было неоднородным, и в нем существовали так называемые «середняки» – крестьяне, занимавшие структуре села положение между бедными и зажиточными (кулаками). Таким образом, мы можем сделать вывод, что именно такое происхождение и было у Мениченко.
Другая интересная графа в его анкете это «Служба в старой/белой/ армиях». Матвей Иванович указывал, что он проходил службу в «старой армии». И благодаря прекрасной фотографии из фондов Музея истории, видно, что служил Матвей Иванович не в рядовых силах российской армии, а в рядах престижной лейб-гвардии. На фотографии Мениченко одет в кивер Гвардейского корпуса. Войска лейб-гвардии в Российской империи – это элитный род войск, кузница лучших воинских кадров и хранитель традиций русской армии. Преобразованные из «потешной гвардии» Петра I в полки, они стали элитой русской армии и участвовали в каждом крупном военном конфликте до революции. Далее по фотографии мы можем узнать, что служил он в Гренадерском полку, в 1-ой роте, а также год создания снимка – 1917. На снимке также есть знак с надписью «В память о службе».
Исходя из полученной нами информации, можно сделать предположение, что Матвей Иванович вполне мог принимать участие в боях Первой мировой войны на германском фронте, т.к. срок его службы выпадает на период войны (1914 – 1918 гг.). Гренадерский лейб-гвардейский полк активный участник Красноставского сражения в июле 1915 г., в ходе которого у деревни Крупец противостоял многократно превосходящим силам германской гвардии. Но при этом, стоит учитывать, что 8 июля 1914 г. — сформирован запасной батальон, оставшийся в пункте дислокации для подготовки пополнений действующего полка. К сожалению, точно узнать, принимал ли участие Матвей Иванович в сражениях, не представляется возможным без работы с архивами.
Далее из его же анкеты мы можем узнать его место работы с 1934 г. (главный дворник КГУ), а также предыдущее (Институт усовершенствования врачей), правда, без должности. До 1941 г. Матвей Иванович работал главным дворником Казанского университета. Он не состоял в партии, не был участником Гражданской войны и в советской армии не служил. При этом мы ничего не знаем о его образовании, но в анкете он указал себя как грамотного. Жил Матвей Иванович на улице Чернышевского, в доме №18, кв. 83.
Начало Великой Отечественной войны Матвей Иванович встретил в Казани. В ноябре 1941 г. он был призван в ряды РККА Бауманским РВК. Воевал в составе 289-ого стрелкового полка 120-й стрелковой дивизии. В 1942 г. его полк перебросили в Сталинград. Матвей Иванович принимал участие в боях за город. 5 сентября 1942 г. он погиб у деревни Ершовка близ Сталинграда. В фондах Музея истории хранится копия извещения о смерти Матвея Ивановича, которая была прислана его жене, имя которой неизвестно. «Ваш муж красноармеец Миниченко Матвей Иванович уроженец г. Казани ул. Чернышевкого д.18 в бою за Социалистическую Родину верный воинской присяге проявив геройство и мужество, был убит 5 сентября 1942 г. и похоронен в 3-х километрах д. Ершовка, Дубовского р-на Сталинградской обл.».
В 1941 г. Матвей Иванович, как и сотни студентов, профессоров и сотрудников Казанского университета, ушел защищать свою Родину. Его подвиг не будет забыт и память о нем сохранится навсегда. Сохранится вместе с его биографией, документами, фотографиями и вещами в стенах Музея истории Казанского университета, чтобы быть рассказанной, восстановленной и никогда не забытой.
Автор: Казаков А.И.
Один из участников «Снежного десанта» написал: «Я с ужасом думаю о том дне, когда на земле не останется ни одного фронтовика. Кто расскажет нам правду, кто восстановит картину военного лихолетья». Еще совсем недавно преподаватели-фронтовики стояли за кафедрами в аудиториях Казанского университета. Высокообразованные, интеллигентные, знающие свое дело люди. Это они оставили воспоминания о том времени и передавали эстафету памяти о самой страшной войне XX века.
Антонина Александровна Куропатенко – старший преподаватель, зав. кафедрой немецкого и французского языков. Участница Великой Отечественной войны: военный переводчик 315-й стрелковой дивизии, участвовала в боях за Сталинград, с 1944 года преподавала в армейской спецшколе. В 1945-1949 гг. служила в группе советских войск в Германии. С 1952 года работала на кафедре иностранных языков Казанского университета. Очень любила молодежь, потому что и в мирной молодости она видела продолжение своей, фронтовой. Ее молодость живет в ее воспоминаниях.
В один из августовских дней 1942 года командиру 362 полка 315 дивизии майору Ухову сообщили, что в его расположение прибыл переводчик. Григорию Ивановичу не удалось сразу встретиться с ним. А на утро другого дня смотрит и глазам своим не верит: среди зеленых солдатских гимнастерок – девушка в красном платье. Молоденькая, милая и в красном платье! Откуда она взялась здесь, на войне? Кто такая?
А девушку звали Тоней, и была она тем самым военным переводчиком, о котором известили майора Ухова. Совсем недавно, еще в июле Тоня была студенткой Саратовского педагогического института. Собиралась стать преподавателем немецкого языка. Но война заставила ее досрочно сдать экзамены. И Тоня добровольцем ушла на фронт.
В августе 1942 года 315 стрелковая дивизия вышла к Сталинграду. Танковые части противника, прорвав оборону, вклинилась в нашу колонну. И утром 24 августа завязался жестокий бой. В штаб полка привели первого пленного. Начинается допрос. Переводчик – Тоня. Она уже в военной форме. С виду спокойна, а в душе боится этого пленного больше, чем государственных экзаменов… Допрос ведет сам комполка. Тоня переводит. Пленный напуган, но извивается, крутит, дает ложные показания. Тогда Григорий Иванович решил: пусть Тоня одна попробует «обработать» пленного. И – удивительное дело! Немецкий солдат, видя, что грозный командир вышел, а за столом осталась лишь переводчица, как-то сразу обмяк, успокоился. У нее было такое милое, мирное лицо, что он неожиданно назвал ее по-немецки – сестра. Пленный рассказал Тоне все, что от него требовалось. И даже больше: он поделился с ней своими воспоминаниями о родном доме.
Так открылся в Тоне талант военного переводчика – умение разговорить пленного, получить все необходимые сведения. Постепенно привыкла она к новой жизни на войне. Ее родители писали командиру полка, чтобы он берег их единственную дочь. И Григорий Иванович оберегал девушку как мог. Там на фронте он был для нее настоящим отцом. Работы у Тони было немало. Среди пленных были раненые и больные. Ей приходилось дежурить ночами, чтобы улучшить момент, когда те смогут дать нужные показания.
Попадались надменные, дерзкие, сбитые над Сталинградом фашистские летчики. Они еще не разуверились в победе фюрера и отказывались отвечать. Но не было такого случая, чтобы Тоне не удалось получить всех сведений, интересующих командование. В сентябре 1942 года Тоню перевели в штаб дивизии. Дел прибавилось. Приходилось работать переводчиком, писать сводки, принимать данные разведки.
Три года войны связывают Тоню с ее фронтовыми товарищами, с которыми прошла она боевой путь – от Сталинграда до Крыма. Тоню полюбили в суровой солдатской семье. «Гвардии Тоня», «героический переводчик» – так называли ее. Ее любили за душевность, общительность, веселый нрав. Уважали за смелость, выносливость. Ей приходилось вести допросы на передовой, шагать вместе со всеми во время длительных переходов по грязи, в разбухших сапогах, спать прямо на земле, укрывшись плащ-палаткой.
С 1944 года Тоня работала в Москве. Как переводчик первого разряда, она преподавала немецкий язык в высшей школе при Генштабе, участвовала в допросах пленных генералов. Здесь в столице она и встретила победу в звании лейтенанта, имея боевые награды.
Куропатенко Антонина Александровна награждена орденом Отечественной войны 2-й степени, медалями «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», юбилейными медалями.
Автор: Хабибулина М.Г.
Гендерная проблематика проникла в самые разные уголки нашей жизни от кулуарных разговоров и научных конференций, до многотысячных акций и политических митингов. И хотя борьба за гендерное равенство с точки зрения приверженцев этой идеи еще далека до своего завершения, ее плоды уже изменили мир. Так, еще в первой половине XIX в. в стенах Казанского университета не обучалось и, тем более, не преподавало ни одной женщины, сегодня они неотъемлемая часть университетской корпорации. С чего начинались эти изменения? Какова была позиция казанской профессуры по вопросу женского образования? Сегодня мы начнем цикл заметок о некоторых эпизодах из истории Высших женских курсов в Казани.
До декрета 1918 г. женщины в России не допускались в высшие учебные заведение на равных правах с мужчинами, т.е. в качестве студенток. Несмотря на то, что и общественность, и университетское сообщество не раз поднимали эту проблему на протяжении всей второй половины XIX в. Так при обсуждении университетского устава 1863 г. советы университетов в Санкт-Петербурге и Казани высказались за допуск женщин к совместному со студентами слушанию лекций на правах вольнослушателей. Советы Харьковского и Киевского университетов пошли дальше, считая возможным допустить женщин к высшему образованию и получению ученых степеней на равных правах с мужчинами. В качестве компромисса правительством была разрешена организация Высших женских курсов.
Сначала в Санкт-Петербурге в 1869 г. были созданы Аларчинские высшие женские курсы. Почти одновременно в Москве открылись Лубянские курсы, через год Владимирские курсы, а в 1872 г. курсы организовал профессор В.И. Герье. Последние стали прототипом для Казанских высших женских курсов, организованных в 1876 г. при университете по инициативе группы прогрессивных профессоров. Стоит заметить, что многие известные выпускники Казанского университета, покинувшие alma mater, участвовали в организации женских курсов в других городах. Так А.Н. Бекетов был инициатором создания в Санкт-Петербурге Бестужевских курсов, а химию молодым курсисткам там преподавал А.М. Бутлеров.
Н.В. Сорокин — инициатор создания Высших женских курсов в Казани, основатель отечественной медицинской микологии
Конечно, открытие Высших женских курсов в Казани, как и в других городах, сопровождалось горячими дискуссиями. И в университете, и в министерстве народного просвещения существовали консервативные личности, крайне пессимистично настроенные в отношении высшего женского образования. Вспомнить хотя бы слова из письма попечителя Казанского округа министру просвещения:
«…гимназистки, институтки и т.д. не могут без вреда, при неправильном усвоении слушаемого, проходить хотя бы облегчённый университетский курс…».
Однако программа, которую успешно заканчивали казанские курсистки, отнюдь не была легкой, и мало отличалась от университетской. На высших женских курсах было два отделения. На словесно-историческом отделении преподавались: русская грамматика и история русской литературы, естествоведение, всеобщая история, русская история, история физико-математических наук, история философии, эстетика, немецкая литература, английский язык, гигиена. Курс физико-математического отделения составляли естествоведение, геометрия, приложение алгебры к геометрии, география, физика, история философии, гигиена, химия, история физико-математических наук, английский язык.
Что же побуждало девушек поступать на курсы? Одни хотели заниматься наукой. Другие мечтали служить своему народу в качестве учительниц, врачей, что особенно актуально, учитывая развивающееся тогда земское движение. Для третьих высшее образование было средством для достижения революционных целей. Иногда мотивы переплетались. 
Всё это заставляло власть присматривать за курсистками не меньше, чем за студенчеством. На курсы принимались девушки «исключительно из лиц, живущих в Казани» и, более того, известные «лично господину попечителю учебного округа, с особого каждый раз его разрешения и под его ответственность». Поступление на курсы не мыслилось без удостоверения местной полиции о полной политической благонадёжности, как и без письменного согласия родителей, опекунов или мужей. Немалое беспокойство власти вызывал сам факт погружения женщин в университетскую среду, т.е. сближение их, по мнению администрации, с буйной, малоуправляемой, а главное, исключительно мужской студенческой вольницей. И хотя ученицы акушерских курсов могли присутствовать, например, на лекциях профессора П.Ф. Лесгафта, нахождение их в одной аудитории со студентами считалось аморальным, и вызывало постоянное недовольство начальства. Поэтому курсы проходили в предоставленных советом университета аудиториях лишь в вечернее время, когда юноши-студенты в университете уже отсутствовали. Вход в университет для курсисток был возможен по пропускам и только на время занятий.
Входной билет курсистки
Проявившие инициативу профессора, в составе педагогического совета, занимались и учебной, и хозяйственной стороной организации ведения курсов. Они были и первыми преподавателями курсов, и первыми жертвователями. Так обычной практикой считалось уступить свой и так небольшой гонорар за чтение лекций в пользу самих курсов. В педагогическом совете последовательно председательствовали профессора: Н.А. Фирсов (1876-1877), Н.А. Осокин (1877-1880), С.М. Шпилевский (1880-1882) и Н.В. Сорокин (с 1882 г.). Они прилагали все усилия, чтобы курсы, разрешенные властью в качестве «опыта» с двухгодичным испытательным сроком, функционировали на постоянной основе. Ярым сторонником курсов в прессе выступал профессор Н.А. Осокин, по совместительству редактор журнала «Ученые записки Казанского университета». Он и до открытия, и после, и даже после закрытия курсов всячески их пропагандировал. Например, в 1877 г. в журнале «Женское образование» им был опубликован своего рода отчёт об успехах. По его оценке Казанские курсы первого года, на которые записались 57 девушек, «превзошли ожидания». В отчёте также приводились имена курсисток, отличившихся достойными курсовыми сочинениями.
Юрист, краевед, археолог С.М.Шпилевский
Профессор русской истории Н.А. Фирсов
Писатель, ученый-медиевист Осокин Н.А.
Несмотря на успешность курсов, заинтересованность профессуры, они были закрыты под предлогом «недостатка слушательниц». Это коснулось аналогичных заведений по всей стране. Одним словом, наступила эпоха реакции, доступ к высшему образованию ограничивался повсеместно. Однако история Казанских высших женских курсов на этом не закончилась. Университетская профессура не прекращала попыток возрождения былого начинания. На страницах истории этой борьбы нашлось место самым разным человеческим поступкам и качествам – интеллигентской самоотверженности, отчаянному консерватизму, настоящему предательству и даже трагичному самоубийству. Об этом и о многом другом читайте в следующих заметках.
Автор: Гафаров А.А.
Взрыв атомных бомб в августе 1945 г. Херосимой и Нагасаки тревожным эхом пронесся по всей стране. Многие иностранные издания, по приказу ректора Казанского университета были запрещены. В частности журнал «Physical Review» и книга Г.Д. Смита «Атомная энергия для военных целей». Сам Е.К. Завойский так описывал эти события: «У газетных киосков очереди […] В прессе гробовое молчание…». Чтобы удовлетворить любопытство народа, вышло новое указание о проведении популярных лекций по атомной проблематике. Е.К. Завойский прочитал лекции в Казанском авиационном институте. «…А что у нас? Это самый первый вопрос на любой лекции. Ответ фальшив (слова Молотова: «Есть у нас всё и даже многое другое»). Мы убеждены, ничего нет. Нас начинают кормить особыми пайками, за нами ухаживают, следят. Ученые всех специальностей теперь получают высокую зарплату, они популярны, как прежде кинозвезды».
Разработка атомного оружия в СССР началась с организации академических институтов. В 1922 г. основан Радиевый институт Академии наук СССР в Ленинграде во главе с академиком В.И. Вернадским. В 1923 г. – Ленинградский физико-технический институт во главе с академиком А.Ф. Иоффе. В 1928 г. заработал Харьковский физико-технический институт Академии наук Украины под руководством академика И.В. Обреимовыма и т.д. К началу войны было проведено пять совещаний по физике атомного ядра. Несмотря на то, что в СССР хорошо знали о проблеме деления урана, его физике, никто всерьёз не мог представить себе применение его для создания атомной бомбы.
С началом Великой Отечественной войны все работы по ядерной проблематике были практически полностью прекращены. Для этого не было ни сил, ни возможностей. Академия наук вместе со всеми институтами была эвакуирована в Казань, и расположилась на базе Казанского университета.
20 декабря 1941 г. сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе Г.Н. Флёров в Казанском университете сделал доклад на семинаре (малый президиум АН СССР) «О срочном возобновлении работ по урану».
Весной 1942 г., основываясь на агентурной информации, Л.П. Берия впервые сообщил Сталину о развернувшихся на западе работах по созданию атомной бомбы, так называемый «Манхэттенский проект».
28 сентября 1942 г. было решено возобновить работы по созданию атомного оружия. Поскольку в то время Академия наук СССР со всеми институтами была эвакуирована в Казань, то было принято решение начать организацию работ по урану в Казани.
Распоряжением ГКО № 2352сс «Об организации работ по урану» от 28 сентября 1942 г. было приказано: «Обязать Академию наук СССР (академик Иоффе) возобновить работы по исследованию осуществимости использования атомной энергии путём расщепления ядра урана и представить Государственному комитету обороны к 1 апреля 1943 г. доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива.
Для этой цели:
[…]
Во исполнение распоряжения Сталина приказом по казанской группе Ленинградского физико-технического института, А.Ф. Иоффе сформировал первую специальную лабораторию в составе: И.В. Курчатов (заведующий), А.И. Алиханов, М.О. Корнфельд, […], Г.Н. Флёров, […].
Г.Н. Флёров вспоминал:
«Начиная работу, мы были нищие и, пользуясь данным нам правом, собирали из остатков по воинским частям и в институтах Академии наук необходимые нам вольтметры и инструмент […].
«В частности, мной вместе с К.А. Петржаком были продолжены прерванные войной опыты по исследованию спонтанного деления урана; измерительная аппаратура для этих опытов была установлена в Этнографическом музее».
К февралю 1943 г. выяснилось, что решение ГКО по урану выполняется очень плохо.
Распоряжение ГКО от 11 февраля 1943 г.
«В целях более успешного развития работы по урану
Возложить на т. Первухина М.Г. и Кафтанова С.В. обязанность повседневно руководить работами по урану и оказывать систематическую помощь спецлаборатории атомного ядра АН СССР (находящейся в КГУ).
Научное руководство работами по урану возложить на профессора Курчатова И.В.
Разрешить Президиуму АН СССР перевести группу работников спецлаборатории атомного ядра из г. Казани в г. Москву для выполнения наиболее ответственной части работ по урану…»
Выходит, речь шла о переводе в Москву уже существовавшего подразделения Академии Наук. Распоряжением ГКО от 11 февраля 1943 г. – организация какой-либо новой лаборатории в системе Академии наук не предусматривалась.
Из докладной записки С.В. Кафтанова и А.Ф. Иоффе В.М. Молотову «О работе спецлаборатории по атомному ядру»: «Перевод этой группы работников в Москву даст возможность более конкретно и систематически наблюдать за работами по урану, кроме того, в Москве будут созданы лучшие технические условия для работы спецлаборатории и условия для обеспечения секретности в работе».
В Москву курчатовский коллектив переехал в пустовавшее здание Сейсмологического института на Пыжевский переулок. И, как в дальнейшем бывало не раз, менял название: 12 апреля 1943 г. «специальная лаборатория атомного ядра» превратилась в Лабораторию № 2.
К 1946 г. стало очевидно, что необходимо новое место для организации сверх секретной лаборатории.
Месторасположение объекта должно было быть выбрано не случайно. В числе мест, подвергшихся «досмотру» был и завод № 550. На этом заводе во время войны изготовлялся комплект деталей к снарядам М-13 для реактивных миномётов – знаменитых «катюш».
Этот завод был расположен в поселке Сарова на границе заповедника Мордовской АССР и Горьковской (ныне Нижегородской) области.
Было прекращено юридическое существование посёлка Сарова, который стал лишь ведомственным жилищным фондом КБ-11 и СУ-880. С этого времени его обозначения менялись постоянно. Первыми стали «Объект – 550» и «База – 112», «Кремлёв».
Наконец, остановились на использовании названия недалеко расположенного, вполне «легального» г. Арзамаса. Но к нему прибавилось цифровое обозначение. Первым был Арзамас-75. Величина «добавки» имела объективнее основание – объект находится в 75 километрах от «законного» Арзамаса. Затем «75» сменили «16».
В 1947 г. Е.К. Завойского пригласил работать над созданием атомного оружия в Арзамас-16 И.В. Курчатов. Всего из Татарской АССР работали 40 человек.
«В начале августа 1947 г. я в кабинете И.В. Курчатова, которому кто-то рассказал обо мне. Короткий разговор: «Вот техническая проблема, даю вам срок три недели найти решение. Если раньше – заходите». Рядом с кабинетом маленькая комнатка, там Ю.Б. Харитон поясняет задачу; первый обмен мнениями. Трудно. Десять дней хожу как в угаре, звоню И.В., прошу выслушать. Это 10 августа, а на другой день я лечу с одним паспортом в руках […]. Самолёт садится, пересекая много рядов колючей, открывается дверь, и я иду по полю под дулами двух винтовок – до выяснения личности. Но мне это кажется игрой, и я вспоминаю книгу Смита, где подобная ситуация секретности, и от этого мне делается легче. Наконец, всё выясняется, и меня везут в гостиницу. Но что это? Куда не взглянешь, везде люди в оборванных, почти чёрных ватниках с жёлтыми лицами дистрофиков: это армия «строителей», попавших сюда не по своей воле.
«Здесь нет советской власти», – первые слова, которые я слышу, кто-то произносит громко, – значит, это не секрет. «Хозяйство Берии» – сто раз в день – только в разговоре с глазу на глаз, шёпотом. Думаю, Игорь Васильевич удружил! Идея компромисса: надо и нам во что бы то ни стало иметь оружие, поэтому – за работу! Всё это было принять очень трудно, но когда принял – стало легче, и работа пошла без счёта часов и пощады здоровью…».
В Арзамасе-16 Е.К. Завойский проработал четыре года, решая важную задачу по исследованию скорости схлопывания заряда. В 1951 г. он перевелся в Курчатовский институт в Москву.
Автор: Силкин И.И.
Сегодня исполняется 192 года со дня рождения студента Казанского университета, великого русского писателя Льва Николаевича Толстого!
В Казани он прожил шесть лет (1841-1847) и два с половиной года учился в Казанском Императорском университете. О том, как сложились отношения молодого графа с преподавателями и однокашниками читайте в нашей статье.
В 1844 г. Лев Николаевич Поступил на Восточное отделение философского факультета.
«Как только вошел я в аудиторию, я почувствовал, как личность моя исчезает в этой толпе молодых веселых лиц, которая в ярком солнечном свете, проникавшем в большие окна, шумно колебалась по всем дверям и коридорам. Чувство сознания себя членом этого огромного общества было очень приятно». – писал Толстой Л.Н. произведении «Юность».
По воспоминаниям сокурсника, Толстой «имел вид повесы, садился в больших аудиториях на верхнюю скамейку, что означало намерения как можно меньше слушать лекцию».
Молодой граф действительно не отличался прилежностью в учёбе, зато в полной мере оценил «дух университета» и нашёл товарищей среди однокурсников.
«Я любил этот шум, — вспоминал он, — говор, хохотню по аудиториям, любил во время лекции, сидя на задней лавке, при равномерном звуке голоса профессора мечтать о чем-нибудь и наблюдать товарищей, любил иногда с кем-нибудь сбегать… выпить водки и закусить, и зная, что за это могут распечь после профессора, робко скрипнув дверью, войти в аудиторию; любил участвовать в проделке, когда курс на курс с хохотом толпился в коридоре. Все это было очень весело».
В 1845 г. Лев Николаевич перевелся на юридический факультет и здесь, по собственному признанию, «в первый раз стал серьезно заниматься». Он выбрал именно юридическое направление потому, что «применение этой науки легче и более подходит к нашей частной жизни, чем какой-либо другой».
В 1846 г. Толстой получил «четверку» на экзамене по римскому праву. Но за «прилежание» (посещение занятий) ему неизменно ставили двойки. В том же году Лев Николаевич берется за сопоставление «Наказа» императрицы Екатерины II и труда «О духе законов» французского философа Монтескьё. Тему исследования порекомендовал профессор-юрист Д.И. Мейер.
В 1847 г. Л.Н. Толстой написал прошение об отчислении «по расстроенному здоровью и домашним обстоятельствам». Спустя много лет, уже в преклонном возрасте, он с теплотой вспоминал проведённые за ученической скамьей два с половиной года: «Очень благодарен судьбе за то, что первую молодость провел в среде, где можно смолоду быть молодым и живя хоть и праздной, роскошной, но не злой жизнью».
Казанский период жизни нашёл отражение в творчестве Л.Н. Толстого. Рассказ «После бала» вдохновленной подлинной историей младшего брата писателя Дмитрия Николаевича Толстого. Интересно, что в Казанском университете учились все четверо братьев Толстых. Трилогия «Детство. Отрочество. Юность», повесть «Крейцерова соната» и некоторые сцены из романа «Война и мир» так же основаны на воспоминаниях графа о юности в Казани.
Наследие Льва Николаевича по сей день чтят в стенах нашего университета. 2018 г. в Татарстане и в Казанском федеральном университете был объявлен годом Л.Н. Толстого. Учреждена и вручена медаль и Международная премия имени Льва Толстого за достижения в области словесности. 1 декабря того же года во дворе главного корпуса Казанского федерального университета был установлен памятник писателю, на открытие которого присутствовал его праправнук Владимир Толстой. В Музее истории открылась выставка «Vultus fartunae variatur…», посвященная понятию «счастье» в жизни Льва Толстого и его героев (Лицо счастья переменчиво) https://vk.com/museumskfu?w=wall-131150671_1994
В 2018 г. в Актовом зале Казанского университета, где Лев Николаевич в 1846 г. участвовал в театральной постановке, сдавал экзамены и получил в 1908 г. титул Почётного члена университета, проходили съемки документального фильма. Сценарий был написан директором Музея истории КФУ С.А. Фроловой, а эпизодическую роль однокашника Толстого сыграл экскурсовод Иван Ротов.
Коллектив музеев Казанского университета присоединился к празднованию 125-летия Национального музея Республики Татарстан!
Гости увидели обновленную экспозицию, посвященную истории Татарстана с древнейших времён до современности. Экскурсию провели создатели выставки, а так же приглашенные актёры и специалисты-реконструкторы. В залах музея звучали песни на татарском языке, образы прошлого оживали в небольших театральных сценках.
С юбилеем Национальный музей поздравила министр культуры Республики Татарстан И.Х. Аюпова. В своей речи она отметила важность той работы, которую ежедневно совершают в музеях республики по сохранению и популяризации истории, культуры и науки Татарстана.
На торжественной церемонии были подведены итоги конкурса «Музей года – 2019». Первое место в номинации «Лучший университетский музей» занял Музей истории Казанского университета. Заявка подавалась по трем направлениям музейной деятельности: «Культурно-образовательная деятельность», «Развитие информационных технологий», «Экспозиционно-выставочная деятельность». Судьи высоко оценили работу по популяризации наследия Н.И. Лобачевского, созданию квестов и проведению музейных занятий с детьми, активность музея в социальных сетях.
Наряду с музеем КФУ, в число победителей вошли еще три музея Республики Татарстан: «Казанский Кремль» (номинация «Лучший государственный музей»); Апастовский краеведческий музей (номинация «Лучший муниципальный музей») и Театральный музей КАРБДТ им. В.И. Качалова (номинация «Лучший корпоративный музей»).
Директор Музея истории Казанского университета отметила, что Музей истории Казанского университета был удостоен высокой награды впервые и это заслуженная победа всего коллектива: «Начиная с 2016 г. сотрудники Музея истории Казанского университета, в который в качестве отделов входят Музей Н.И. Лобачевского, Музей Казанской химической школы и Музей-лаборатория Е.К. Завойского, проводят театрализованные экскурсии, мастер-классы, квесты. Нами были разработаны, например, квесты «Путешествие в университетском пространстве» и «Экспедиция», игра «Музейный лабиринт». Культурно-образовательная программа Музея Н.И. Лобачевского представлена циклом занятий, на которых посетители знакомятся с экспозицией музея, принимают участие в интерактивных экскурсиях, квестах и викторинах, с 2018 г. для детей увлеченных познанием мира создана «Школа юных». В 2020 г. Музей Н.И. Лобачевского вошел в шорт-лист премии «Европейский музей года» (European Museum of the Year Awar) .
В конце торжественного мероприятия сотрудники различных музеев смогли пообщаться в неформальной обстановке, обменяться опытом, обсудить планы на будущее. Выставка Национального музея подарила нам новые идеи и желание реализовывать масштабные проекты.
Всё великое до смешного простое,
Но даётся оно нелегким трудом.
Анастасия Новых
История лесных промыслов на территории Казанского края насчитывает не одну сотню лет, ведь когда-то Казань окружали густые леса. Но к ХІХ в. леса вокруг Казани из-за вырубки сильно поредели, поэтому один из наиболее важных промыслов, такой как смолокурение, применявшийся для получения смолы и скипидара, переместился в Царевококшайский (ныне Республика Мари Эл), Чебоксарский и Козьмодемьянский уезды Казанской губернии, в которых оставалось много лесных массивов. Особенно этот промысел широко развился в пореформенный период.
Из дерева получали уголь, деготь, поташ, скипидар, канифоль, вар (корабельную смолу, используемую для осмаливания судов и в сапожном деле), уксусную кислоту и другое. Скипидар применяется как растворитель для смол, жиров, лаков, каучука, для приготовления красок для живописи, для получения синтетической камфары, а также в медицине. Канифоль — использовалась в писчебумажном деле и для отбеливания тканей, а настоящее время используется для пайки металлов. Ко второй половине XIX века стала остро ощущаться нехватка продуктов лесохимии.
Первым, кто исследовал и пытался развить технологию получения канифоли и скипидара в промышленных масштабах в Казанском крае, был профессор Казанского университета, заведующий кафедрой неорганической химии Флавиан Михайлович Флавицкий (1848-1917). Исследования Флавиана Михайловича привели его в очень трудную область химии терпенов, где он быстро достиг значительных успехов. В октябре 1878 г. А.М. Бутлеров сделал от его имени сообщение об исследовании химии терпенов на заседании Русского химического общества.
Что же такое терпены? Терпены – это класс природных углеводородов, которые входят в состав хвойных растений и содержатся в канифоли и скипидаре, а также имеются во многих эфирных маслах, придавая им особый специфический запах. Иногда, продукты этого рода объединяли общим названием – камфор.
А.М. Бутлеров по поводу исследований химии терпенов писал Флавицкому: «Ваши результаты и мысли, относящиеся к терпенам, очень меня заинтересовали» – и одобрил намеченный казанским химиком план работы. 1 февраля 1881 г. Ф.М. Флавицкий защитил в Казанском университете диссертацию «О некоторых свойствах терпенов и их взаимных отношениях». Видный специалист по терпенам Ф. Земмер в своей капитальной монографии сослался на Флавицкого более 30 раз. Он поставил Флавицкого рядом с такими учеными, как – Вагнер, Байер, Тильден и др. А.Е Арбузов оценил диссертацию Флавицкого как «блестяще выполненное экспериментальное исследование в совершенно темной в то время области терпенов».
Флавиан Михайлович имел все основания добиться широкого развития лесохимии в России, что являлось результатом практического применения его исследований в химии терпенов. 1 ноября 1881 г. он сообщил А.М Бутлерову: «Я собрал значительное число разных смол местностей России…». В 1883 г. он издал в Казани «Исследование естественных смол разных хвойных», где писал: «…показать возможность и выгодность смолодобывания из русских хвойных, при условии не губить при этом деревьев», то есть широко вести подсочку (надрез коры и наружных слоёв древесины), не использовать для добывания живицы предназначенные к рубке деревья, срубленные стволы, пни и пр. Ещё ранее в 1881 г., им самим, его матерью и сестрой и другими добровольцами были собраны образцы смолы сосны обыкновенной, ели, кедра и лиственницы. Смолы, выделенные из них, оказались одинаковыми по составу.
Таким образом, в России можно было уже в конце XIX в. наладить качественное промышленное производство канифоли, скипидара и смол, а не завозить эти продукты из-за рубежа. «Он затратил большие усилия, добиваясь практического приложения результатов своих исследований в хозяйстве страны, сам лично вел подсочку сосны и сбор смолы, хлопотал в Петербурге и т.д. Историю его попыток добиться практического решения вопроса, его мытарств, неоднократных поездок в Петербург и Москву, встреч с безразличными к важному для России делу, а то и просто невежественными чиновниками (вплоть до министра)» – вспоминал сын ученого С.Ф. Флавицкий.
В 1896 г. на Всероссийской художественно-промышленной выставке в Нижнем Новгороде Ф.М Флавицкий экспонировал белую живицу, соломенно-жёлтую канифоль и бесцветный скипидар, а также орудия подсочки. Ему присудили высшую награду – диплом 1 разряда, но на этом все и закончилось.
В 1913 г. Флавицкий написал докладную записку Удельному ведомству, напоминая, что он доказал возможность получения этих веществ в России и что они не уступают импортным, но он остался не услышанным чиновниками ведомства и производство продуктов лесопереработки осуществлялось кустарным способом.
Таким образом, вплоть до начала ХХ в. лесохимическое производство оставалось кустарным, хотя в тот момент остро ощущалась острая нехватка жизненноважных продуктов, полученных путем переработки из хвойных растений — смолы и скипидара, на который был большой спрос. К началу ХХ в. объёмы смолокуренного производства стали постепенно снижаться из-за получения части продуктов путём нефтепереработки, но нехватка продуктов смолы, канифоли, скипидара и прочей лесотехнической продукции тормозили развитие промышленности.
Призывы Флавицкого и других русских ученых не нашли поддержки. Практическое производство получения продуктов из хвойных растений с момента написания «Исследования…» Флавицким и до реализации этого дела прошло более 40 лет. Оно было осуществлено по заданию партии и советского правительство. Запущено в производство в конце 1920-х гг. другими казанскими учеными-химиками – А.Е и Б.А Арбузовыми, когда вся страна вступила на путь индустриализации.
