Автор заметки: Л.И. Алтынова, Музей Казанской химической школы.
Гимн «Снежного десанта»Мы идем по следам войны,
Вспомните, сколько раз, еще в детстве, врач прикладывал к вашему телу холодный металлический кружочек, от которого тянулся шланг, «нашептывающий» специалисту о состоянии вашего организма. На самом деле, этот прибор называется фонендоскоп. А его предшественнику, стетоскопу, уже больше двухсот лет. Помните, такую волшебную трубочку – верного спутника Айболита из сказки Корнея Чуковского?
Изобретателем стетоскопа стал французский врач Рене Лаэннек (1781-1826), занимавшийся диагностикой и особенностями работы внутренних органов.
Причиной создания прибора послужил случай в практике Лаэннека – в 1816 г. его пригласили на осмотр к юной даме, у которой прослеживалось серьезное подозрение на сердечную болезнь, однако из-за ее излишнего веса стандартные методы диагностики (прикладывание рук и простукивание) не подходили. Доктор вспомнил известное акустическое явление: если ухо приложить к одному концу полена, то можно отчетливо услышать, как постукивают по другому концу.
Лаэннек скрутил журнал для записей в плотный рулон, прислонив один конец к груди пациентки, а другой – к уху. Таким образом, он смог отчетливо услышать особенности биения сердца, при этом, качество звука навело на мысль, что этот новый метод можно применять при изучении и других органов.
Изобретатель ввел метод аускультации [прослушивания] в своей практике и стал работать над улучшением инструмента. Бумагу заменили на деревянный цилиндр (обычно из орехового дерева), который был создан Лаэннеком после экспериментирования с различными типами материалов. Цилиндр был 12 дюймов (примерно 30 см) длиной и от ½ до 2 дюймов (примерно от 1 до 5 см) в диаметре, перфорированный в центре. При осмотре пациентов на цилиндр одевалась съемная головка. Для удобного хранения и ношения цилиндр состоял из двух частей. Рене Лаэннек назвал инструмент «стетоскопом» – от греч. «stethos» (грудь) и «spopein» (наблюдение). Позже стетоскоп Лаэннека был дополнен дисками с обоих концов – для лучшего контакта с телом пациента и удобства уха врача.
При помощи изобретенного прибора Лаэннек постепенно начал изучать звуки легких и сердца, открыл симптомы заболеваний грудной полости и дал их точное описание. Результаты полученных исследований ученый представил в своем докладе 28 июня 1818 г. во Французской Академии медицины. Главным трудом Лаэннека стал «Трактат о непрямой аускультации и болезнях легких и сердца». Ученый внес огромный вклад в медицину: разработал семиотику болезней органов дыхания, описал свистящие хрипы при бронхите, клинику туберкулеза легких, отек и эмфизему легких, бронхоэктазы, пневмоторакс, инфаркт, гангрену, цирроз печени и др.
Стетоскопы стали своеобразным символом медицины и применяются врачами со всего мира. Уже в XIX в. эти инструменты стали использовать на практике студенты и преподаватели Казанского университета. В Музее истории университета сохранился стетоскоп, принадлежавший терапевту Н.К. Горяеву. Это инструмент конца XIX – начала XX вв. в виде тонкого полого цилиндра с вогнутой раковиной для уха. Что особенно интересно, стетоскоп стал одних из самых первых предметов музея: 16 октября 1978 г. супруга Николая Константиновича Любовь Григорьевна Горяева передала его в фонды музея. В то время музей еще не был открыт и выпускники и преподаватели университета помогали создавать экспозицию, которая рассказала бы всем об истории одного из старейших университетов России.
Николай Константинович Горяев (1875-1943) – один из выдающихся ученых-новаторов терапевтической школы первой половины XX в. и основатель отечественной гематологии. В 1902 г. Горяев окончил Казанский университет с дипломом врача (лекаря) и с 1903 г. стал сверхштатным ординатором факультетской терапевтической клиники университета. В 1919 г. Н.К. Горяева избрали заведующим кафедрой госпитальной терапии Казанского университета, которую он возглавлял до 1943 г. Сохранились воспоминания терапевта А.Г. Терегулова, который пишет, что «как лектор профессор Горяев пользовался исключительной популярностью; лекции были всегда научно обоснованы и построены на уровне современных достижений, и, кроме того, он делился своим богатым жизненным опытом».
Вы же могли слышать имя Н.К. Горяева в связи с «камерой Горяева» – прибором для подсчета клетки крови. На протяжении всего ХХ в. камеры Горяева служили первым и самым необходимым инструментом при распознавании болезней крови.
Автор публикации: М.А. Чуракова
С началом Великой Отечественной войны промышленность Республики Татарстан стала быстро перестраиваться на военный лад: было размещено более 70-ти промышленных предприятий, для нужд фронта республика поставляла свыше 600 наименований продукции.
Важнейшей задачей, стоявшей перед учёными Казанского университета и Химико-технологического института, было оказание помощи промышленным предприятиям Татарстана по выпуску необходимой оборонной продукции. В это огромную роль сыграли химики Казанского университета, работавшие под руководством А.Е. Арбузова (1977-1968) и Б.А. Арбузова (1903-1991).
Одной из проблем, которой занимался Александр Ермингельдович – получение химического продукта канифоли. Канифоль и продукты её обработки были жизненно необходимы для химических предприятий Казани. Её применяли для проклейки бумаги и картона, как эмульгаторв производстве синтетического каучука, в производстве резин, пластмасс, искусственной кожи, линолеума, мыла, лаков и красок, электроизоляционных мастик и компаундов (полимерная смола). Несмотря на то, что производство канифоли было налажено в Советском Союзе в конце 1920-х – 1930-х гг., но получаемой продукции не хватало и до 1941 г. канифоль, в основном, закупалась в Германии. С началом войны поставки прекратились, и это ставило под угрозу работу военных заводов.
Сразу после начала войны профессор КГУ А.Е. Арбузов прибыл из Казани со срочным заданием синтезировать отечественную канифоль в село Малые Параты Республики Марий Эл. Сырьем для получения канифоли он выбрал сосновую живицу, которую помогли добывать жители села. В кратчайший срок было собрано нужное количество живицы для получения опытной партии отечественной канифоли. К декабрю 1942 г. канифоль была синтезирована и уже выпускалась в нужных для страны объёмах.
Лаборатория А.Е. Арбузова в КХТИ (в это время он основную деятельность переместил в КХТИ) в июле 1941 г. получила особо важное задание по ресинтезу (обратное восстановление исходного сложного химического соединения из составляющих, образовавшихся при его распаде или метаболизме) веществ, которыми располагала фашистская Германия. А.Е. Арбузов, Г.Х. Камай, А.И. Разумов, О.Н. Белорозова и Л.П. Егорова должны были в считанные дни представить в ГКО (Государственный комитет обороны) данные по расшифровке трофейных химических боеприпасов.
В 1943 г. А.Е. Арбузов разработал и усовершенствовал метод получения дипиридила (органическое соединение металла палладия), а также руководил группой научных работников по разработке некоторых вопросов секретного характера. За выдающиеся заслуги перед страной Александр Ермингельдович в 1942 г. был избран академиком академии наук СССР, а в 1943 г. он получил Сталинскую премию второй степени.
В годы Великой Отечественной войны А.Е. Арбузов обратился к истории отечественной химии, особенно казанской химической школы. Эта проблематика сохранится в его исследованиях и с последующие годы.
Ученого вдохновляло музыкальное творчество. Он был страстным поклонником классической музыки, превосходно играл на скрипке.
Научно-исследовательский химический институт им. А.М. Бутлерова возглавлял сын А.Е. Арбузова – Борис. Он проводил исследования по улучшению качества и морозостойкости синтетических каучуков – тиоколов, исходных продуктов для синтеза промышленных синтетических волокон и разнообразных пластмасс. Эти работы способствовали развитию новых отраслей химической промышленности. Кроме того, на химическом факультете Казанского университета было развёрнуто производство из отходов казанских предприятий ряда ценных медицинских препаратов – сульфазола, сульфидина, стрептоцида. Такая активная деятельность в области химии терпенов, диенового синтеза, фосфорорганических соединений и внедрения новых методов в производство, была высоко оценена правительством СССР, и в 1943 г. Борис Александрович Арбузов был избран членом-корреспондентом АН СССР.
Автор заметки: Л.И. Алтынова, Музей Казанской химической школы.
Приближается 75-ая годовщина Победы в Великой Отечественной войне над фашисткой Германией. Это были годы величайших испытаний, утрат, людских страданий, чудовищного варварства. Дорогой ценой досталась Победа, но нет-нет, да и высказывается в средствах массовой информации мнения, которые пытаются поставить под сомнение наше превосходство в войне над фашисткой Германией, принизить всемирно-историческое значение нашей Победы над фашизмом.
Священный долг нашей памяти передать грядущим поколениям всю правду о войне, ее участниках и очевидцах, нельзя допустить, чтобы Великая Отечественная стала для потомков «неизвестной войной».
Гимн «Снежного десанта»Уже полвека студенты «Снежного десанта» университета идут по местам боев 146, 334 стрелковой дивизии, 2 ударной армии, которые были сформированы в Республике Татарстан.
Зародилось это движение в конце 1960-х гг. на географическом факультете Казанского университета (комиссар Соловьев В.). В начале семидесятых происходит становление и совершенствования форм и методов деятельности движения.
Инициатором многих начинаний студенческих поисковых отрядов явился «Снежный десант» исторического факультета под руководством ученого – фронтовика Ивана Михайловича Ионенко. Это они, начав изучение 334-й стрелковой дивизии, привнесли научный подход в поисковую работу. Она развивала у студентов чувства сопричастности к героическим страницам истории своей Родины, помогала их профессиональному становлению. Именно в походах, на собственной практике, студенты познавали историческую истину, делились опытом научного поиска.
Походы объединяли, формировали личность, учили работать. Среди тех, кто прошел школу десанта, преподаватели вузов, руководители коллективов, общественные деятели, педагоги. Это Телишев В., Ионенко С., Вовченко И., Сергеев Л., Старшинов Н., Набиев Р., Федотов С., Астафьев В., Красильников С., Беспалов В., Беспалова Т., Николаева Г., Иванов Ю., Закиев Р. Гадельшина Р., Цыганков И., Хакимов Р. Богоутдинов Р. и многие другие. Все факультеты КГУ создали свои отряды. Это движение стало массовым.
Студентами были изучены тысячи архивных документов, проверены сотни тысяч карточек в военкоматах, отправлены письма родственникам солдат, которые числились «без вести пропавшими», выяснены места их гибели и захоронений. Записаны воспоминания участников Великой Отечественной войны. Проведены операция «Письмо», «Долина», работа по сбору материалов для написания республиканской «Книги Памяти». Огромный опыт, который получили десантники «Снежных отрядов», они передавали следующему поколению. И сейчас бывшие десантники университета, а ныне преподаватели Садыков Джавдет (выпускник школы № 122), Муллахметова Юля (выпускница школы № 96), сохраняя традиции предшественников, готовят новое поколение бойцов «Снежного десанта».
Жаудат Садыков поделился своими воспоминаниями к 45-летию «Снежного десанта» исторического факультета КГУ в 2015 г.:
«Я учился на заочном отделении истфака. Затем, перейдя на очное, узнал о работе десанта из рассказов одногруппников. Заинтересовался и в сентябре 1987 г. пришел на традиционное еженедельное собрание, которое проходило по пятницам в семь в аудитории 1210. С тех пор я считаю себя бойцом военно-патриотической организации «Снежный десант». […] «Снежный десант» – самодеятельная организация, которая дает огромный простор для творчества и личной инициативы, а также решает «проблему свободного времени» и наполняет будни. Мы, конечно, горды тем, что поисковики «Снежного десанта» награждены и благодарственными письмами, и правительственными наградами. Однако главное для нас – установить имена тех, кто до сих пор считался пропавшим без вести, и вернуть солдата домой его родным и близким».
Подробнее воспоминания Жаудата Садыкова представлены на сайте КФУ.
Предлагаем вам ознакомиться с воспоминаниями Леонида Сергеева, участника и автора гимна «Снежного десанта» КГУ.
О работе «Снежных десантов» также писала университетская газета «Ленинец». Например, в заметке за 1984 г. «Письма 1943 г.» рассказывалось следующее.
В начале января 1943 года части 41-й, 35-й и 57-й гвардейских стрелковых дивизий замкнули кольцо окружения вокруг поселка Меловое и железнодорожной станции Чертково (УССР). Оба населенных пункта гитлеровцы превратили в укрепленный район. На предложение сложить оружие командование врага ответило отказом. 7 января начался штурм.
Об ожесточенных боях в районе села Меловое, где началось освобождение Украины свидетельствуют фронтовые письма, которые с трепетом читали бойцы «Снежного десанта» географического факультета университета. Ведь в них отражена боль и ненависть к фашистам. Во время похода в поселке Меловое студенты узнали об экипаже самолета «ПЕ-2» под командованием И.Н. Утюскина, который повторил подвиг экипажа Н. Гастелло. В музее села хранятся письма, написанные Утюскиным своей жене Раисе:
«Решил я штурмовать немецких гадов, заработал экипаж вместе со мной. Смертельный бронебойный и зажигательный огонь обрушился на головы фашистов. Так я проделал несколько заходов. При последнем выводе из пикирования самолет вдруг вздрогнул, и только тогда мы заметили, что море огня обрушилось на наш самолет со всех сторон. Маневрируя, я ушел из опасного места, осмотрелся; оказалось, что самолет поврежден в нескольких местах. Работа моторов не была нарушена, и мы благополучно прилетели на свой аэродром. Сейчас мой самолет в полной исправности.
Ни один мой вылет не проходит так, чтобы враг не почувствовал его на своей шкуре. Однажды самолет был поврежден прямым попаданием зенитного снаряда и имел несколько мелких попаданий, а экипаж не получил ни одной царапины. Произошло это так: вылетев на разведку, мы обнаружили большое скопление войск противника. Выполнив задачу по разведке, решили освободиться от груза бомб… Враг заметался по дороге… Мы четко сбросили весь боезапас.
Зенитные батареи с самого начала держали нас под огнем, но я маневрировал. Лишь когда мы отбомбились, несколько снарядов попало в самолет. Пришлось немножко подышать дымом. Будем с еще большей силой бить фашистскую сволочь».
«Невозможно без волнения читать эти письма, – пишут десантники в своих воспоминаниях. Словно ветер войны ворвался в наши дни. Такие письма очень важны для нас – поколения, не видавшего войны. Познавая цену победы, с таким трудом завоеванной советским народом, мы яснее осознаем как важно сохранить мир на земле».
Сегодня, вступая в ряды «Снежного десанта», студенты Казанского федерального университета клянутся быть верными делу отцов и дедов, отдавших жизнь за честь, свободу и независимость нашей Родины.
Подошла к концу вторая неделя «самоизоляции» в Казани, и по самым оптимистичным прогнозам ученых сидеть нам дома еще столько же. Не станет откровением тот факт, что не мы первые, не мы последние в череде подобных катаклизмов, однако так ли всё плохо? Вероятно, не будет ошибкой предположить, что каждый из нас хотя бы раз задумывался об эпидемиях в прошлом. Чтобы узнать о них подробнее не нужно обращаться к отдаленным эпохам, регионам и даже странам. Поволжье традиционно было подвержено всякого рода эпидемиям. Это все «возможные тифы» и холера, бушевавшие по всему региону на рубеже XIX-XX вв., малярия, которой по данным 1914 г. переболело минимум 8% всего населения поволжских губерний и на которую приходилось 50% всех инфекционных заболеваний в СССР по данным 1924 г., даже сибирская язва и чума. Более того совсем недавно в 2019 г. старейший штамм последнего заболевания, также известного как «черная смерть», был обнаружен недалеко от Казани, в Лаишево. Из всего этого многообразия мы обратимся к событиям 100-летней давности, эпидемии трахомы. Если название заболевания вам ни о чем не говорит, благодарите людей, чьими усилиями удалось оградить современное поколение от столь неприятного «знакомства».
В частности это заслуга профессоров Казанского университета – Е.В. Адамюка (1839-1906 гг.), А.Н. Мурзина (1885–1954 гг.), В.В. Чирковского (1874-1956 гг.). Деятельность последнего пришлась на 20-е гг. XX в. и на ней мы остановимся подробнее.
Трахома – хроническое инфекционное заболевание глаз, которое поражает тонкую прозрачную оболочку (конъюнктиву) и роговицу, вызывает гноение, воспаление и при несвоевременном лечении приводит к слепоте. Учеными специалистами Казанского медицинского университета были изучены и проанализированы архивные материалы. Они пришли к выводу, что самый высокий показатель заболеваемости трахомой был зафиксирован именно в Казанской губернии на рубеже XIX-XX вв. По некоторым данным каждый второй житель региона был инфицирован. В этот период в регион мигрировали значительные массы сельского населения. Густонаселенное Поволжье оказалось одной из самых опасных в эпидемическом плане областей Российской империи и сохраняло этот статус в первое десятилетие советской истории.
В отчетах правительственных чиновников Поволжье представлено «регионом бедствий», «воротами в Азию», откуда через Каспий в Россию приходят холера и другие «повальные болезни». Трахома не исключение. Традиционно заболевание ассоциируется с нецивилизованными малокультурными регионами, жарким климатом. Это заболевание, известное еще с эпохи древнего Египта, по одной из версий было занесено в Европу именно из этой страны в ходе Наполеоновских походов. По другой версии в Россию трахома занесена из Средней Азии в XII-XIII вв. войсками Чингисхана, оставившими очаги инфекции от низовьев Волги до Камы и Оки.
Про трахому пишут, что «эта болезнь не щадила ни мужчин, ни женщин, ни стариков, ни детей». При этом отмечается, что особенно много случаев заболевания было зафиксировано среди татар, удмуртов, чувашей, мари. «Следы» эпидемии обнаруживаются в татарской литературе того периода. Например, в знаменитом романе «Тирэн тамырлар» («Глубокие корни») Галимзян Ибрагимов пишет: «Ахми грязным рукавом потер кровоточивые глаза». Статистически у татар, мордвы, чувашей трахома встречалась чаще, чем у русских (русских крестьян около 18%, татар – 44% и около 75% – у чувашей). В.В. Чирковский по этому поводу пишет, что подобные данные связаны не столько и не только с низким культурным, экономическим уровнем нерусского населения или тем более их расовыми особенностями (а такая версия тоже была распространена), но с многообразием обычаев в многонациональном регионе.
В.В. Чирковский упоминает обследование среди немцев Поволжья в 1911 г., среди которых процент трахоматозных значительно выше, чем среди русских. Это при том, что немцы традиционно и экономически, и культурно ни в чем не уступают русскому населению. Ученый видит причину повышенной заболеваемости в применении «исконного немецкого обычая умывания семьи из одного и того же таза, причем в ряде случаев без смены воды». То же можно сказать в отношении татар, у которых был распространен обычай использования всеми членами семьи одного полотенца. Хотя, конечно, бедные крестьяне чаще были подвержены заболеванию, в том числе из-за отопления изб по-черному в сочетании с плохим питанием, а в 1910-1920-е гг. так жило почти всё беднейшие крестьянство, особенно в чувашских и мордовских селах.
Трахома распространяется печально знакомым нам путем через руки, предметы быта, одежду. А после установления в 1907 г. чешским ученым С. Провачеком инфекции, приводящей к трахоме – хламидии, стало известно, что болезнь может передаваться и половым путем. Всё осложнялось еще и тем фактом, что однажды вылечившись, человек не был защищен от повторного заражения, так как в организме не вырабатывался иммунитет к инфекции. Спасает лишь соблюдение норм гигиены, профилактика заболевания, просвещение граждан, выявление, изоляция и лечение инфицированных. Для этих целей 4 ноября 1922 г. В.В. Чирковским был организован первый в СССР (а по некоторым данным и в мире) Казанский научно-исследовательский трахоматозный институт им. Е.В. Адамюка.
Институт расположился на современной нам улице Бутлерова, некогда Виноградовской, а еще раньше – Ново-Горшечной, в бывшем купеческом особняке. До революции и национализации каменный особняк в готическом стиле, построенный по проекту архитектора Ф.Гаврилова, принадлежал Марфе Федоровне Зобниной – жене купца и фабриканта. Это необычное здание сохранилось по сей день, в нём расположена Республиканская клиническая офтальмологическая больница.
Основу для создания трахоматозного института в Казани заложил учитель В.В. Чирковского Е.В. Адамюк – один из основоположников отечественной офтальмологии, профессор, заведующий кафедрой глазных заболеваний медицинского факультета Казанского университета, создатель первой в Казани клиники глазных заболеваний. Появление трахоматозного института послужило началом организованного наступления на грозный недуг, причем не только в Татарии, но и в Марийской, Башкирской, Удмуртской и других республиках. На базе нового института была организована кафедра глазных болезней Казанского клинического института, первым заведующим которой стал В.В. Чирковский (1922-1929 гг.), он же занял должность директора института, а в 1823-1825 гг. – ректора Казанского университета.
В институте был оборудован стационар на 40 койко-мест. В.В. Чирковский организовал курсы подготовки медсестер для лечения больных трахомой. Готовились профильные специалисты, которых в России традиционно не хватало. Для понимания ситуации, по статистике в 1814 г. на 10 тыс. человек населения приходилось 1,5 врача. В эти годы из сотрудников клиники и института были организованы специальные трахоматозные или «глазные» отряды, которые ежегодно в летнее время производили подомовой обход в районах Татарии и других республик, выявляя случаи заболевания. Легкие случаи могли лечить консервативно, либо хирургически на месте, больных же с тяжелой формой заболевания госпитализировали в клинику. Далеко не каждый больной был согласен на операцию, тем более госпитализацию, поэтому случались неприятные казусы. Так в соседней с Татарией Самарской области сохранилось немало свидетельств госпитализации сопротивляющегося больного с применением силы. Нерусские крестьяне, сохранившие традиционные верования, обращались к знахарям, не доверяя врачам-специалистам, особенно это было свойственно чувашам.
Из-за бедственного положения в регионе в 1927 г. по инициативе В.В. Чирковского были организованы глазная лечебница в г. Канаш и в 1933 г. Чувашский трахоматозный институт, ставшие центрами лечебной, научной и профилактической работы по борьбе с трахомой в Чувашии. С 1929 г. в районах Татарии стали создаваться трахоматозные пункты – открыто 10 так называемых трахоматозориев. Были найдены эффективные способы лечения этой болезни, когда стали использовать химические препараты – альбуциды, позже тетрациклин.
Однако, как уже было сказано, раз переболевшие пациенты при несоблюдении норм гигиены заболевали снова. Поэтому основным средством в борьбе с трахомой оставалась санитарно-просветительская работа, приобретавшая большое значение. Её проводили те же члены глазных отрядов. Позже в 1930-е гг. приемник В.В. Чирковского А.Н. Мурзин начал издавать журнал «Вопросы трахомы». Соответствующие публикации появлялись в местных газетах. Также, по аналогии с профилактикой чумы в степных районах большими тиражами издавались листовки. Если в случае с чумой в середине 1920-х гг. листовки предупреждали не трогать и тем более не употреблять сусликов в пищу, то распространение трахомы пытались остановить призывом мыть руки и не трогать лицо. Казалось бы, очевидные правила, которые, однако, приходится разъяснять и сегодня. Листовки распространялись как на русском, так и на арабском языке, понятном мусульманскому населению Поволжья.
Свой богатый опыт по выявлению и лечению трахоматозных больных В.В. Чирковский подробно изложил в своей монографии «Трахома», опубликованной в 1932 г. Она была настолько популярна и востребована в медицинском сообществе, что пять раз переиздавалась. За борьбу против трахомы ученый был награжден Сталинской премией (1948 г.) и удостоен звания лауреата Государственной премии СССР (1952 г.).
О полной победе над трахомой на территории ТАССР было заявлено лишь в 1964 г. В связи с этим Министерством здравоохранения республики был издан указ о преобразовании трахоматозного института в Республиканскую офтальмологическую клинику.
Автор выражает благодарность за предоставленные фотографии Шакировой Зульфие Айратовне.
Материал подготовлен А.А. Гафаровым
Исследование Сообщества европейских музейных организаций (NEMO) дает обзор инициатив музеев в Европе и во всем мире в период коронавирусного кризиса. Более 90% музеев закрыты — и останутся закрытыми в ближайшее время. Тем не менее, они невероятно активно, как онлайн, так и физически, помогают своим сообществам справляться с особой ситуацией, в которой мы все находимся.
Организация проанализировала, как повлиял коронавирус на бюджет музеев и занятость музейных специалистов, как музеи реорганизуют внутреннюю работу, и какие проекты по привлечению аудитории реализуют сейчас. В опросе приняло участие более 650 музеев и 41 страны.
Результаты исследования представлены по ссылке.
Инициативы и действия музеев в условиях коронавирусного кризиса.
Перевод выполнен Артёмом Силкиным, директором Государственного историко-архитектурного и художественного музея-заповедника «Остров-град Свияжск», представителем ИКОМ России в рабочей группе NEMO «Музеи и креативные индустрии»
Вам когда-нибудь делали кардиограмму? Правда, интересно видеть биение собственного сердца как рисунок на бумаге?
В наше время трудно встретить человека, который не знает, что такое электрокардиограмма или хотя бы раз в жизни ее не делал. К нам подключают датчики, медсестра нажимает на кнопку кардиографа и выходит лента с «летописью» нашего сердца. Электрокардиограмма показывает отклонения и заболевания сердца, которые могли быть у нас много лет назад, даже если мы сами о них ничего не знаем. Современные модели кардиографов имеют вес до 300 грамм. Кривая может записываться на разные носители информации и передаваться на любые расстояния.
А.Ф. Самойлов. 1900-е гг.
Первая электрокардиограмма в России была получена в 1908 г. ученым-физиологом, профессором Казанского университета, учеником И.П. Павлова Александром Филипповичем Самойловым (1867-1930). В Музее истории Казанского университета представлен один из приборов установки, на котором была получена электрокардиограмма – струнный гальванометр Эйнтховена.
Струнный гальванометр Эйнтховена. Германия, 1900-е гг. Металл, стекло, кварц; заводская сборка. МИКУ КП-1595, В-192.
Технология регистрации кардиограммы была известна ранее. В 1887 г. Огастус Дезире Уоллер (1856-1922) используя капиллярный электрометр записал кардиограмму своего бульдога Джимми. Уоллер продемонстрировал, что сердце – источник слабых токов, импульсы которого регулярно повторяются. Голландский физиолог Виллем Эйнтховен (1860-1927), познакомившись с работами Уоллера начал заниматься устройством капиллярного электрометра. Однако сложность математических пересчетов и плохое качество исходной кривой заставили его искать новые способы регистрации, построив высокочувствительную установку с использованием струнного гальванометра, системой линз и охлаждением для магнита.
Виллем Эйнтховен в лаборатории. Голландия, 1910-е гг.
В 1897 г. французский инженер Клеман Адер (1841-1925) изобрел струнный гальванометр для телеграфистов, который и был приспособлен Эйнтховеным для регистрации сигналов сердца. Лишь проволока Адера не годилась – она была слишком толстой. Виллем заменил ее посеребрённой кварцевой нитью. Изготавливалась она по экзотической технологии: человек с водородной горелкой плавил кварц, в расплав опускалась стрела, которую другой человек выпускал из лука, так что нить вытягивалась и остывала на лету. Получалась струна, колебавшаяся от сердечных токов так, что выходила вполне современная электрокардиограмма.
Регистрация ЭКГ проводилась в положении «сидя». Обе руки больного и левая нога (потом использовалась правая нога) помещались в металлические ванночки, для обеспечения проводимости, а провода от этих ванночек шли к струнному гальванометру. Регистрация токов между двумя руками, каждой рукой и ногой создавала треугольник, который был назван треугольником Эйнтховена.
Первый серийный электрокардиограф, который выпускался в Кембридже с 1908 г. под наблюдением Эйнтховена.
В 1924 г. Виллему Эйнтховену была присуждена Нобелевская премия с формулировкой «За открытие техники электрокардиограммы».
Со своим изобретением Эйнтховен выступал на съездах и конференциях врачей. В 1904 г. профессор Казанского университета А.Ф. Самойлов принял участие в работе VI Международного конгресса физиологов в Брюсселе (Бельгия). Там он лично познакомился с Виллемом Эйнтховеном. С этого времени между учеными началась тесная дружба и сотрудничество. И уже через два года, в 1906 г. А.Ф. Самойлов начал работать со струнным гальванометром Эйнтховена вместо капиллярного электрометра и впервые в России зарегистрировал электрокардиограмму сердца человека и лягушки.
А.Ф. Самойлов в лаборатории В. Эйнтховена, Лейден, 1922 г.
В 1908-1910 гг. им было опубликовано первое руководство по электрокардиографии на немецком языке «Elektrokardiogramme» и ряд других работ.
Установка А.Ф. Самойлова из двух струнных гальванометров. Казань, 1910-е гг.
А.Ф. Самойлов был убежден в необходимости внедрения электрокардиографического метода исследования в клинику как средства медицинской диагностики, культивирования у врачей новых форм мышления, основанного на хорошем знании электрофизиологии сердца. Им были организованы циклы лекций по электрокардиографии в Казани и Москве. Таким образом, было положено начало подготовки первых кадров врачей в области клинической электрокардиографии (1920). В Казани эти лекции он читал в здании Казанского клинического института для усовершенствования врачей. Длительное время лаборатория Самойлова оставалась единственным в России центром обучения электрофизиологическому методу.
Казанский клинический институт (ул. Бутлерова, д.40 / ул. Муштари, 11).
Кафедра физиологии физико-математического факультета Казанского университета, 1928 г. Сидят слева направо: М.А. Киселев, И.А. Ветохин, А.Ф. Самойлов, В.А. Васильева (Остроумова), В.В. Парин.
Так тесная дружба двух ученых заложила основы отечественной электрокардиографии.
Публикацию подготовили: Ф.Р. Вагапова и М.Д. Галиуллина.
Кто он — «Лесной король»? Вы были с ним знакомы? Приходилось ли вам слушать его воспоминания?
Как когда-то народная легенда о «Лесном царе» вдохновляла поэтов, писателей и музыкантов (И. Гёте, В.Набоков, Ф.Шуберт и др.), так одно важное поручение, данное ректором Казанского университета в годы войны доценту вуза Фариту Мансуровичу Ишмаеву, способствовало тому, что его стали именовать «Лесным королем». А дело было так…
«Прошел первый военный год. Настал июнь 1942 г. Меня вызывают к ректору. Кирилл Прокофьевич [Ситников] был лаконичен. Он сказал: «Назначаетесь бригадиром по дровозаготовкам, срочно идите в Гортоп, договаривайтесь там и приступайте к делу». С этого дня началась моя «лесная эпопея» и уже через год меня в шутку стали величать «Лесной король». Это свой «титул» я выдержал до конца войны».
Об этом рассказал Фарит Мансурович Ишмаев в «Воспоминаниях об университете в военные годы», которые имеют и второе название «Воспоминания бывшего «Лесного короля». Они написаны фиолетовыми чернилами в обычной школьной тетрадке. Воспоминания были завершены 25 декабря 1983 г. и заверены подписью автора. Хранится эта рукопись в фондах Музея истории Казанского университета.
Будущий «Лесной король» родился в семье учителя литературы 14 января 1911 г. Окончил Казанскую школу № 7 в 1928 г., геологический факультет Казанского университета по специальности «минералогия» в 1932 г. Диссертацию на степень кандидата геолого-минералогических наук защитил в 1936 г. и остался преподавать в университете. В 1939 г. ему было присвоено звание доцент. Вся его жизнь была связана с Казанским университетом. Он пишет: «Как нам памятен и дорог наш славный Ленинский университет, его величественное белоколонное здание и историческое актовое зало. Сколько воспоминаний в нас возникает о проведенных здесь годах учебы и работы. Университет действовал, учил и творил и в трудные годы Великой Отечественной войны».
Один фрагмент из воспоминаний Ишмаева был опубликован незадолго до его смерти в 1995 г. В 1993 г. вышел сборник статей об академике Е.К. Завойском «Чародей эксперимента», где в разделе «Воспоминания учеников, сотрудников, друзей и близких» помещена заметка Ишмаева «Далекие сороковые». В ней он повествует о знакомстве с Завойским и совместной работе на дровозаготовках (http://elib.biblioatom.ru/text/charodey-eksperimenta_1993/go,40/). Эти воспоминания более подробные, чем аналогичный фрагмент из рукописи, хранящейся в Музее истории Казанского университета. Зато в ней есть описание других, не менее значимых событий в жизни университета. Например, работа студентов, а чаще всего студенток за пределами университета. Про эти трудовые подвиги пишет Ф.М. Ишмаев, называя своих подопечных «лесорубы», «женский батальон», «лесные девушки».
«Был июнь 1944 года. На широкой корме теплохода «Урицкий» разместилось более 100 девушек. Это мы едем «крушить» Марийские леса. Посмотрел я на нашу бригаду «лесорубов», на худенькие девичье плечи, на тонкие руки, иные даже в маникюре, и подумал: «Как будем с ними выполнять план?» Ведь работа в лесу не прогулка по грибы и ягоды. […] Попали мы в Звениговские леса, что называется прямо с корабля на трудовой «бал». Нам сначала поручили строить пятикилометровую узкоколейную дорогу из леса до Волги для вывоза дров. Так мы стали буквально «корчагинцами». История повторялась, тогда строили дорогу комсомольцы времен Гражданской, а теперь строят комсомолки времен Отечественной войны. Тонкие девичьи фигуры, склонившись над тяжестью, носили и укладывали рядами тяжелые плахи. Мастер, иногда чертыхаясь, кричал на девчат: «Не так положили». Но все опять быстро входило в свой ритм, и дорога вышла к самому берегу. После этого часть бригады валила деревья, и распиливала бревна на дрова. А другие девчата вывозили заготовленные дрова к Волге. «Локомотивами» стали девичьи тройки, толкавшие доверху нагруженные дровами вагонетки. На песчаном пляже вырастали как зримый результат нашего труда, длинные штабеля дров. В иные дни, причаливая баржу, призывно, пронзительно свистел буксир. На баржу по трапам девушки вереницей таскали дрова. Грузили днем и ночью при свете костров. Завершив погрузку, смотрели как буксир, шлепая шпицами колес тащил баржу вниз по реке. От этого у нас на душе как то становилось светло, ведь с каждым судном мы отправляли в город тепло.
Кончилось лето, опять осень, уже октябрь. Ночной поезд Казань – Йошкар-Ола останавливается на маленькой станции Шелангер. Из вагона в темноту выпрыгивают девушки. Это прибыла завершающая смена лесного сезона. […] Кругом свистит студеный ветер и люди будут мерзнуть. Здешние лесные тропы мне уже хорошо знакомы, поэтому уверенно повел свой «женский батальон» по абсолютно темной таежной дорожке. Колонна растянулась, но в замыкающий ряд предусмотрительно поставлены более крепкие девушки. Иначе легко можно потерять в такой темноте отставших. Тем более в колонне много совсем юных первокурсниц. Пройдя 30 километров мы добрались до лесного поселка, когда уже стало светло. […] Мешкать нам было некогда, план дровозаготовок был велик. Вагонетки так и катятся одна за другой вереницей, благо установилась сухая, солнечная, хотя и прохладная погода. Небольшой перерыв бывает только для подкрепления скромной пищей. Тут же, сидя на бревнах, едим хлеб с печеной в золе костра картошкой. Да как он был вкусен этот хлеб военного времени! Пусть даже он бывал немного черствым, но все равно он нам тогда казался вкуснее всяких пирогов».
Подробнее о том, как питались студенты в годы Великой Отечественной войны, работали в госпиталях, устраивали танцевальные вечера в актовом зале университета, читайте в наших следующих публикациях.
Выражаем благодарность директору Научной библиотеки им Н.И. Лобачевского Е.Н. Струкову и директору Геологического музея им. А.А. Штукенбергу В.В. Силантьеву.
Публикация подготовлена: С.А. Фроловой.
Казанский университет в годы войны стал настоящим домом для десятков и сотен ученых. Как они жили в Казани? Как смогли обустроить свой быт? Из чего делали сладости для детей и где брали свежие овощи? Насколько успешно смогли заниматься научными исследованиями? Нам повезло, в Музее истории Казанского университета сохранились уникальные рукописи – письма и воспоминания свидетелей тех событий. И начнём мы с истории математика, доктора физико-математических наук Льва Семёновича Понтрягина.
В годы Великой Отечественной войны много преподавателей, сотрудников, студентов и аспирантов Казанского университета ушли на фронт, другие – трудились в тылу, продолжали научную работу, приближая светлый День Победы. В этот тяжелейший и сложный период Казанский университет, в связи с эвакуацией из Москвы и Ленинграда институтов Академии Наук СССР, стал подлинным научным центром для всего Советского Союза. Тогда в Казань приехали более 5000 сотрудников институтов Академии наук СССР с семьями, среди которых были 39 академиков и 44 члена-корреспондента. В общей сложности в город были эвакуированы 33 научных учреждения, которые по мере прибытия развёртывали активную работу по военной тематике и фундаментальным научным исследованиям.
Среди эвакуированных был Лев Семенович Понтрягин, выдающийся советский математик, один из крупнейших специалистов ХХ в., лауреат премии им. Н.И. Лобачевского, Сталинской премии 2-й степени и Ленинской премии.
Жизнь Льва Семеновича – это удивительная история человека, всю жизнь боровшегося с трудностями. В 14 лет из-за взрыва примуса он полностью потерял зрение. Лев не опустил руки. При поддержке и помощи своей матери Татьяны Андреевны, он начал изучать математику. Она не имела специального математического образования, но прошла вместе с сыном подготовку к поступлению в университет в 1925 г., а потом помогала сыну-студенту. Татьяна Понтрягина выучила немецкий язык и читала сыну специальные научные статьи на немецком.
Через месяц после начала Великой Отечественной войны Понтрягин был эвакуирован в Казань вместе с сотрудниками Математического института им. В.А. Стеклова. Об этом времени великий математике написал в своей автобиографии: «Жизнеописание Л.С. Понтрягина, математика, составленное им самим»[1].
Накануне отправки в Казань Понтрягин женился. Вот как он пишет об этом: «После того как началась война и до эвакуации в моей жизни произошло важное событие. Я вступил в мой первый, мало желанный для меня брак с Таисией Самуиловной Ивановой, Тасей. Это произошло потому, что я боялся остаться во время войны и эвакуации вдвоём с матерью, которой было уже за 60 […]».
Эвакуировали академиков, по воспоминаниям Льва Семеновича, очень хорошо. «Мы имели возможность взять с собою в багаж большое количество вещей. Конечно, это была не мебель, а наиболее необходимые вещи, в первую очередь – одежда и другие предметы быта. Фарфоровую посуду, тарелки, чашки и тому подобное я решил не брать, так как это тяжёлые вещи, и я считал, что можно будет купить их в Казани. Частично это и подтвердилось в дальнейшем».
Перевозили в купированном мягком вагоне. Понтрягину и его семье было выделено отдельное купе. По прибытию в Казань академиков отвезли в Казанский университет, где разместили в помещении спортзала (ныне главный зал Музея истории Казанского университета). Здесь было установлено несколько десятков кроватей. Багаж академиков привезли через 2 дня и сгрузили в одну кучу во дворе университета. Но все оказалось цело, как вспоминает Лев Семенович.
Через несколько дней началось расселение эвакуированных по квартирам казанцев. Казанский математик Владимир Владимирович Морозов предложил Потрягину с супругой и матерью поселиться в квартире, где он жил на правах жильца. Ученые познакомились еще до войны. Понтрягин написал отзыв на кандидатскую диссертацию Морозова.
Как пишет Лев Семенович: «Мать и жена поселились в очень маленькой комнатке, а я поселился в большей комнате с Морозовым. Он как сосед вёл себя очень деликатно, совершенно не мешал мне спать, кроме одного-единственного способа. Проснувшись утром рано, он тихонечко закуривал, не производя никакого шума, но дым папиросы сразу же будил меня. Морозов, конечно, не мог этого думать, а я стеснялся ему сказать».
Сам Владимир Владимирович был выпускником Казанского университета. В 1938 г. он защищает кандидатскую диссертацию в МГУ, а с 1941 г. работал в Казанском университете на кафедре алгебры. В 1943 г. блестяще защитит докторскую диссертацию и уже после войны с 1947 г. возглавил кафедру алгебры в КГУ. Его внучатая племянница Наталья Павловна Заботина передала архив Владимира Владимировича в Музей истории Казанского университета.
Позже, когда прибыла новая волна эвакуированных, произошло дополнительное уплотнение. Семью Понтрягина переселили в одну комнату побольше, к ним в квартиру вселился ещё Плеснер с женой. Тем не менее, «жилищные условия, в которых мы провели эвакуацию, — пишет Понтрягин, — были относительно хорошие. Моя семья имела отдельную комнату. Конечно, в ней было тесно, например, расскажу, что я имел в этой комнате свой стул. И если я сидел в одну сторону лицом, передо мной был мой крошечный письменный стол с пишущей машинкой. Стоило повернуться под прямым углом, как я оказывался перед обеденным столом. Один угол был завешан тюками с одеждой. Три стены, не выходящие на улицу, были заняты кроватями. Пустого пространства в комнате не было. Зато мы никогда не мерзли. Хозяин нашей квартиры был какой-то «хозяйственник». Будучи заинтересован в том, чтобы в его квартире было тепло, он воровал дрова и для нас. А ведь многие эвакуированные жили в проходных комнатах и страшно мёрзли. Были и такие, которые жили по две семьи в одной комнате. […]». Из-за множества мелких конфликтов на бытовой почве у Понтрягина испортились отношения с Плеснером.
Продолжая описывать период проживания в Казани, Лев Семенович вспоминал, что местные власти отвели на территории города небольшой участок под огород для Академии наук с великолепной плодородной почвой. Математики имели там две сотки земли, на которых посеяли разнообразные овощи: морковь, свеклу, репу и другое. Осенью огород дал прекрасный урожай, который обеспечил гостей Казани собственными овощами на всю зиму. Понтрягин пишет: «Наиболее усердными огородниками были И. М. Виноградов и я. Многие удивлялись: почему академик и член-корреспондент так стараются на огороде, хотя они и без того достаточно обеспечены. Мне кажется, в этом сказалась наша русская природа и то, что наши родители были ещё тесно связаны с землей. […] У меня огородная деятельность была какой-то разрядкой. Она несколько отвлекала меня от мрачных мыслей, возникавших ввиду плохого положения на фронтах. В это время шло немецкое наступление на юге России, на Сталинград».
С этим огородом произошла одна курьезная история, о которой Понтрягин рассказывает в своих воспоминаниях. На участке можно было выкопать сколько угодно моркови и унести с собой. Морковь математики рыли вчетвером – Понтрягин с супругой, его научный руководитель П.С. Александров и А.Н. Колмогоров. Во время этой работы к коллегам Понтрягина подошёл военный и потребовал документы – такой странный у них был вид. Но документов ни у кого не оказалось. Их хотели отвести в милицию. Тогда Понтрягин предъявил свою орденскую книжку «Знака почета» и заверил, что это сотрудники Математического института. После этого их оставили в покое.
Быт в Казани был тяжёлым. Понтрягин пишет следующее: «В эвакуации научные работники были обеспечены пищей наравне с рабочими, несущими тяжёлую физическую работу. Именно: я получал 800 граммов хлеба в день, а мои члены семьи по 400. Кроме хлеба мы получали ещё какое-то количество водки, а что касается масла, сахара и мяса, то их было ничтожно мало. Эти продукты приходилось покупать у спекулянтов по чрезвычайным ценам. Помню, одно время масло было по 200 рублей за килограмм. Можно было также менять хлеб и водку на рынке на другие продукты, но это считалось незаконным, и милиционер мог конфисковать и хлеб, и водку, так что можно было ничего не получить, кроме неприятностей. Я пытался получить из Академии какую-то помощь в смысле питания, но мне ничего не дали. Пришлось осуществлять усиленное питание при помощи хлеба и редьки с собственного огорода.
Иногда Академия наук производила своим членам разовые выдачи пищи. Однажды мы получили восемь килограммов какао-бобов. Мы пропускали их через мясорубку и получалась маслянистая масса. Прибавляя к ней некоторое количество сахара, можно было получить нечто вроде шоколада. Это была очень интересная пища. Привлекательной пищей был также кофе, который можно было купить в Казани в совершенно произвольном количестве совершенно свободно в виде нежаренных зёрен. Вероятно, это было то кофе, которое шло через Советский Союз в Германию перед войной. Оно осело в тех местах, где его застала война. Мы его покупали в большом количестве и даже привезли в Москву.
Кроме того, что мы получали по карточкам, а это был в основном хлеб, мы могли пользоваться ещё столовой, организованной для нас Академией наук. Столовая эта организовывалась несколько раз заново. Менялось помещение, и питание устанавливалось новое. Но каждый раз питание быстро ухудшалось и всегда было почти совершенно отвратительным. Самое лучшее, что я помню в этих столовых, – это так называемый бигорох, т.е. обед, состоящий из горохового супа и гороховой каши. В питании строго соблюдался табель о рангах. Академики, члены-корреспонденты, доктора, кандидаты – все снабжались по-разному. По этому поводу я помню остроумную шутку А. Д. Александрова. Он говорил так: «Академики – это почтенные, членкоры – это полупочтенные, лауреаты – это полусволочь, остальные – просто сволочь». Согласно этой системе в той самой столовой, где нас кормили бигорохом, была отдельная комнатка для академиков, куда не пускали уже и членкоров. Но это только теоретически. Я часто туда проникал. Удобство заключалось в том, что пальто можно было повесить на стену, а не держать на том стуле, где сидишь. Но иногда эту комнатку контролировали академические дамы и выводили членкоров».
Остро стоял вопрос: «Где помыться?». «В нашей квартире была ванна, – вспоминал Понтрягин, – но она не работала. Как правило, мы ходили в баню, брали там отдельный номер на всю семью по моей орденской книжке, иначе была огромная очередь. Были периоды, когда мыться в банях не рекомендовалось из-за эпидемии сыпного тифа […]. Иногда зимой замерзал водопровод. Тогда приходилось носить воду на пятый этаж из уличной колонки. А иногда замерзала и канализация. Тогда рекомендовалось ходить в уборную в институте. Были трудности с посудой». Например, непосильной задачей было достать ведро для переноски воды. В качестве посуды кто-то, по воспитаниям Понтрягина, придумал покупать стеклянные шары, предназначенные для потолочных осветительных приборов и переносить воду в них. Такой шар имел вместимость до 8 литров.
Математический институт разместили в небольшом помещении в главном здании университета. Рядом выделили квартиру академику Чудакову, который занимал в Академии пост вице-президента. И как пишет Лев Семенович: «…уборная от этой квартиры выходила в Математический институт, но запиралась ключом, который находился у Чудакова. Это дало повод Люстернику сострить. Он дал новое название нашему институту: Математический институт имени Стеклова при уборной академика Чудакова».
В автобиографии Понтрягин упоминает о своих настроениях и мыслях в период эвакуации: «Мрачные мысли о том, что будет с нашей страной и со всеми нами, в случае если война будет проиграна, преследовали меня. Мне казалось, что советскую интеллигенцию в случае проигрыша войны может постичь та же самая участь, которая постигла русскую буржуазию и русскую интеллигенцию после Октябрьской революции: эмиграция или жалкое прозябание в собственной стране». В этих условиях он продолжал думать о возвращении в столицу. «Мечта о возвращении в Москву казалась мало реальной, хотя я бережно хранил ключи от квартиры и регулярно выплачивал за неё квартплату. Но были и такие, которые перестали посылать квартплату за свои московские квартиры. Их квартиры были конфискованы и заселены другими гражданами. Я не разделил этой участи. В мрачные минуты моя жена Тася злобно издевалась над моими мечтами о возвращении в Москву, над хранением ключей и посылкой квартплаты».
Жизнь в Казани, по признанию Понтрягина, имела и много хорошего. «В Казани я много и регулярно занимался математикой. Лекций я не читал, заседаний было мало, делать было нечего. Я занимался математикой. Делал это с большим увлечением, стоя в очередях за пищей и за деньгами в банке и в других местах, а также сидя дома. Я даже завёл такой порядок, которого раньше в моих занятиях математикой ещё не было. Я вставал вовремя, завтракал и после завтрака начинал заниматься математикой до самого обеда. После обеда отдыхал некоторое время и после этого опять продолжал заниматься до вечера […] Раньше в Москве я никогда так регулярно и систематически не занимался. В Москве очень часто занимался по ночам, но в Казани этого не было. Темой моих занятий были прежние топологические задачи теории гомотопий […] пребывание в Казани не было бесплодным в смысле математической деятельности».
Из-за того, что сотрудники Академии наук жили недалеко друг от друга, они гораздо больше общались между собой. «Общение доставляло, в основном, мне большую радость, – вспоминает Понтрягин». Среди лиц, с которыми я часто встречался, были Александров, Колмогоров, Люстерник, Ландау, Лифшиц. Общение со всеми ними было очень интересным и привлекательным для меня». «Казанская зима», по воспоминаниям учителя Понтрягина П.С. Александрова, стала «временем большого подъёма дружеских отношений» между ними. «Мы часто и очень хорошо встречались и много разговаривали на самые разнообразные темы».
В Москву Потрягин вернулся осенью 1943 г. Несмотря на тяжелые времена, непростую обстановку и вынужденные неудобства, в Казани Львом Семеновичем была закончена работа о нулях квазиполиномов, изучение эрмитовых операторов в гильбертовом пространстве с индефинитной метрикой. По его собственного признанию, ученый «сильно ослаб за два года эвакуации». Вернувшись на работу в университет, он вынужден был читать лекции сидя, поскольку стоять было трудно.
В 1966 г. за работу «Гладкие многообразия и их применения в теории гомотопий» Понтрягин получил премию имени Н.И. Лобачевского и стал её тринадцатым лауреатом.
Следите за нашими обновлениями. Скоро мы расскажем о том, как студенты Казанского университета справлялись с бытовыми трудностями, в том числе, и в годы Великой Отечественной войны.
Автор: Артём Казаков
[1] Понтрягин Л. С. Жизнеописание Л. С. Понтрягина, математика, составленное им самим. Рождения 1908 г., Москва. — М.: Прима В, 1998. — 340 с.
7 апреля 2020 г. исполнилось 128 лет человеку, который произвёл революции на телевидении! Он изменил жизнь для нескольких поколений радио- и телеведущих, музыкантов, певцов и артистов. Мы хотим поведать вам историю о том, как студент Казанского Императорского университета покорил Голливуд, и за что его компания получила Оскар.
Всю свою жизнь А.М. Понятов руководствовался принципом, которому его научил отец – купец 1-й гильдии: «Никогда и никого не вините, если у вас чтo-то не получается. Если задуматься, то всегда приходишь к тому, что ты сам допустил ошибку».
Второй принцип он сформулировал сам: «В работе, в отношениях с другими людьми постарайтесь заработать уважение».
Александр Матвеевич Понятов родился 7 апреля 1892 г. в с. Русская Айша недалеко от Казани в семье купца первой гильдии. В семь лет он решил стать инженером, когда увидел настоящий паровоз. Закончив с отличием Казанское реальное училище, молодой Александр Понятов сдал экзамены и поступил в Казанский Императорский университет на физико-математическое отделение. В 1910 г. – перевелся в Московское техническое училище, где изучал авиастроение под руководством «отца русской авиации» Н.Е. Жуковского. В 1911 г. – изучал газотурбинные двигатели в Германии в Политехникуме Карлсруэ.
Александр Матвеевич вернулся на родину накануне Первой мировой войны. В Казанской военной академии он освоил управление гидросамолётом. Был офицером, воевал и пережил крушение самолёта. Итоги Октябрьской революции Александр Матвеевич не принял, сражался на стороне Белого движения и покинул Россию только после взятия Казани большевиками.
В 1944 г. А.М. Понятов создаёт фирму AMPEX. В то время технологии звуко- и видеозаписи были несовершенны. Нельзя было качественно записать концерт, а прямые эфиры снимали на кинорегистраторы. Они требовали длительного процесса проявки и монтажа кинопленки. Из-за этого телеведущим приходилось буквально голосом повторять передачи, если нужно было пустить их в эфир больше одного раза в день.
В 1947 г. в Голливуде Александр Матвеевич презентовал аудиомагнитофон FR-200A. Успех был колоссальным. Великий эстрадный и джазовый певец Бинг Кросби вложил в фирму AMPEX 50 000 долларов! Очень большая сумма для 1940-х гг. Вскоре уже все радиостанции в Соединенных штатах Америки пользовались аппаратурой Понятова.
Руководство корпорации CBS даже прислало письмо А.М. Понятову:
«Начиная с 25 апреля по 25 сентября 1948 года CBS использовала магнитофоны AMPEX в течение 17 часов в день. За всё это время мы потеряли всего лишь три минуты эфирного времени. Мы считаем это невероятное достижение заслугой инженеров AMPEX. Спасибо за вашу уникальную аппаратуру, способную выдержать суровые условия радиотрансляции».
А 4 апреля 1956 г. фирма представила уже совсем невероятное по тем временам устройство – видеомагнитофон VR-1000. Для того, чтобы видеозапись в привычной нам форме стала возможна, А.М. Понятов разработал поперечно-строчный метод записи на широкую магнитную ленту (2 дюйма).
Видеомагнитофон VR-1000 был огромным, тяжёлым и сложным устройством. Он весил 500 кг и стоил 50 000 долларов. Несмотря на это, все телекомпании Америки стали закупать аппаратуру AMPEX. Качество записи изображения на магнитную ленту оказалось гораздо выше ожидаемого, а работать с ней было гораздо проще, чем с кинопленкой.
В 1957 г. шесть сотрудников компании AMPEX получили статуэтки «Эмми» и «Оскар». И это было только начало. С 1958 г. в NASA начали использовать магнитофоны Понятова во время космических полётов. Сам процесс записи видео на магнитную ленту во всём мире называли «ампексованием». В 1960 г. фирма AMPEX получила статуэтку «Оскар» за технические достижения.
В 1959 г. в Москве проходила Американская выставка. Генеральный секретарь Н.С. Хрущёв и президент США Р. Никсон осматривали экспонаты, а за ними следовали операторы с новыми камерами. В конце экскурсии из камер достали кассеты и сразу показали запись гостям с помощью видеомагнитофона VR-1000. Н.С. Хрущёв был так поражен новой технологией, что сразу потребовал разработать советский аналог видеомагнитофона.
Фирма AMPEX всегда очень строго следила за соблюдением своих прав: огромные корпорации RCA, Philips, JVC платили за право использовать технологии Понятова. Но для своей родины Александр Матвеевич сделал исключение. На выставке 1959 г. с его разрешения советские специалисты могли не только задавать вопросы, но и без ограничений фотографировать устройство видеомагнитофона. Появление российского студийного видеомагнитофона стало возможным благодаря этому обмену опытом, а так же тем статьям, которые сотрудники AMPEX публиковали в научных журналах.
Александр Матвеевич не забыл и свою малую родину – Казанскую губернию. В 1960-е гг. для себя и своей семьи он построил новый дом в Америке, который навал «Вилла Казань», где были и сад, и русская баня. А гостей встречала икона Св. Георгия Победоносца.
Сегодня в Казанском университете помнят и чтят память Александра Матвеевича Понятова. В экспозиции музея он занимает место среди выдающихся учеников физико-математического отделения. В 2010 г. сотрудники музея познакомились с внучатым племянником А.М. Понятова Николаем Алексеевичем Комиссаровым.
Николай Алексеевич – ветеран Афганской войны, ликвидатор аварии на Чернобыльской АЭС. Он многие годы сотрудничает с музеем. Комиссаров стал инициатором проведения в Музее истории вечеров памяти Понятова с участием студентов университета. Николай Алексеевич неоднократно передавал в музей ценные экспонаты.
Следите за нашими обновлениями. Скоро мы расскажем о других великих питомцах Казанского университета и важных вехах его истории.
Автор заметки: Иван Ротов
Мы продолжаем наш рассказ об изобретениях, которые применяются в современном офисе. Сегодняшний предмет применяется не только в офисе, но и дома — везде, где нам нужно продлить беспроводную жизнь нашего устройства.
🔋 Щелочная батарейка — вольтов столб.
Щелочной, или, как теперь часто говорят, алкалиновый элемент с нами уже почти 150 лет. Для нас это обычный источник питания для пульта от телевизора, электробритв, плееров. Правда, в наших смартфонах используются уже более современные источники питания – литий-ионные аккумуляторы. За создание литий-ионных батарей Джон Гуденаф, Стенли Уиттингем и Акиро Ёсино получили Нобелевскую премию в 2019 г.
Сегодня же речь пойдет об алкалиновой батарейке. 220 лет назад, в 1800 г. итальянский учёный Алессандро Вольта проделал необычный эксперимент: опустил в банку с кислотой две пластинки – цинковую и медную – и соединил их проволокой. После этого цинковая пластина начала растворяться, а на медной стали выделяться пузырьки газа. Вольта предположил и доказал, что по проволоке протекает электрический ток. Так был изобретён «элемент Вольта» – первый гальванический элемент, который и стал отцом алкалиновой батарейки. Для получения достаточного количества электрической энергии необходимо было создавать огромные батареи, доходивших длиной до 12 м. (батарея Петрова). Современная же батарейка помещается у нас в ладошке. Уменьшился не только размер, но и состав. Батарейки Вольта из-за применения жидкого электролита были крайне неудобными в обращении, а запечатать их герметично не удавалось: при работе внутри батарейки выделялся газ, которому надо было куда-то выходить. Настоящую революцию произвело создание в 1886 г. доктором Карлом Гасснером-младшим первого «сухого» герметичного гальванического элемента. Гасснер очень удачно скомпоновал два чужих изобретения: конструкцию элемента Тибо, где анодом и одновременно корпусом батареи служил цинковый стаканчик, и химическую систему, изобретенную Жоржем Лекланше в 1866 г.
Первую «сухую» батарейку Columbia выпустила Национальная углеродная компания (США). Впоследствии Национальная углеродная компания была переименована в Eveready Battery Company. Сегодня она известна под именем Energizer.
